Архив рубрики: трагедии

Antony and Cleopatra

ACT I

SCENE I. Alexandria. A room in CLEOPATRA’s palace.

Enter DEMETRIUS and PHILO

PHILO

Nay, but this dotage of our general’s
O’erflows the measure: those his goodly eyes,
That o’er the files and musters of the war
Have glow’d like plated Mars, now bend, now turn,
The office and devotion of their view
Upon a tawny front: his captain’s heart,
Which in the scuffles of great fights hath burst
The buckles on his breast, reneges all temper,
And is become the bellows and the fan
To cool a gipsy’s lust.

Flourish. Enter ANTONY, CLEOPATRA, her Ladies, the Train, with Eunuchs fanning her
Look, where they come:
Take but good note, and you shall see in him.
The triple pillar of the world transform’d
Into a strumpet’s fool: behold and see.

CLEOPATRA

If it be love indeed, tell me how much.

MARK ANTONY

There’s beggary in the love that can be reckon’d.

CLEOPATRA

I’ll set a bourn how far to be beloved.

MARK ANTONY

Then must thou needs find out new heaven, new earth.

Enter an Attendant

Attendant

News, my good lord, from Rome.

MARK ANTONY

Grates me: the sum.

CLEOPATRA

Nay, hear them, Antony:
Fulvia perchance is angry; or, who knows
If the scarce-bearded Caesar have not sent
His powerful mandate to you, ‘Do this, or this;
Take in that kingdom, and enfranchise that;
Perform ‘t, or else we damn thee.’

MARK ANTONY

How, my love!

CLEOPATRA

Perchance! nay, and most like:
You must not stay here longer, your dismission
Is come from Caesar; therefore hear it, Antony.
Where’s Fulvia’s process? Caesar’s I would say? both?
Call in the messengers. As I am Egypt’s queen,
Thou blushest, Antony; and that blood of thine
Is Caesar’s homager: else so thy cheek pays shame
When shrill-tongued Fulvia scolds. The messengers!

MARK ANTONY

Let Rome in Tiber melt, and the wide arch
Of the ranged empire fall! Here is my space.
Kingdoms are clay: our dungy earth alike
Feeds beast as man: the nobleness of life
Is to do thus; when such a mutual pair

Embracing
And such a twain can do’t, in which I bind,
On pain of punishment, the world to weet
We stand up peerless.

CLEOPATRA

Excellent falsehood!
Why did he marry Fulvia, and not love her?
I’ll seem the fool I am not; Antony
Will be himself.

MARK ANTONY

But stirr’d by Cleopatra.
Now, for the love of Love and her soft hours,
Let’s not confound the time with conference harsh:
There’s not a minute of our lives should stretch
Without some pleasure now. What sport tonight?

CLEOPATRA

Hear the ambassadors.

MARK ANTONY

Fie, wrangling queen!
Whom every thing becomes, to chide, to laugh,
To weep; whose every passion fully strives
To make itself, in thee, fair and admired!
No messenger, but thine; and all alone
To-night we’ll wander through the streets and note
The qualities of people. Come, my queen;
Last night you did desire it: speak not to us.

Exeunt MARK ANTONY and CLEOPATRA with their train

DEMETRIUS

Is Caesar with Antonius prized so slight?

PHILO

Sir, sometimes, when he is not Antony,
He comes too short of that great property
Which still should go with Antony.

DEMETRIUS

I am full sorry
That he approves the common liar, who
Thus speaks of him at Rome: but I will hope
Of better deeds to-morrow. Rest you happy!

Exeunt

SCENE II. The same. Another room.

Enter CHARMIAN, IRAS, ALEXAS, and a Soothsayer

CHARMIAN

Lord Alexas, sweet Alexas, most any thing Alexas,
almost most absolute Alexas, where’s the soothsayer
that you praised so to the queen? O, that I knew
this husband, which, you say, must charge his horns
with garlands!

ALEXAS

Soothsayer!

Soothsayer

Your will?

CHARMIAN

Is this the man? Is’t you, sir, that know things?

Soothsayer

In nature’s infinite book of secrecy
A little I can read.

ALEXAS

Show him your hand.

Enter DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

Bring in the banquet quickly; wine enough
Cleopatra’s health to drink.

CHARMIAN

Good sir, give me good fortune.

Soothsayer

I make not, but foresee.

CHARMIAN

Pray, then, foresee me one.

Soothsayer

You shall be yet far fairer than you are.

CHARMIAN

He means in flesh.

IRAS

No, you shall paint when you are old.

CHARMIAN

Wrinkles forbid!

ALEXAS

Vex not his prescience; be attentive.

CHARMIAN

Hush!

Soothsayer

You shall be more beloving than beloved.

CHARMIAN

I had rather heat my liver with drinking.

ALEXAS

Nay, hear him.

CHARMIAN

Good now, some excellent fortune! Let me be married
to three kings in a forenoon, and widow them all:
let me have a child at fifty, to whom Herod of Jewry
may do homage: find me to marry me with Octavius
Caesar, and companion me with my mistress.

Soothsayer

You shall outlive the lady whom you serve.

CHARMIAN

O excellent! I love long life better than figs.

Soothsayer

You have seen and proved a fairer former fortune
Than that which is to approach.

CHARMIAN

Then belike my children shall have no names:
prithee, how many boys and wenches must I have?

Soothsayer

If every of your wishes had a womb.
And fertile every wish, a million.

CHARMIAN

Out, fool! I forgive thee for a witch.

ALEXAS

You think none but your sheets are privy to your wishes.

CHARMIAN

Nay, come, tell Iras hers.

ALEXAS

We’ll know all our fortunes.

DOMITIUS ENOBARBUS

Mine, and most of our fortunes, to-night, shall
be—drunk to bed.

IRAS

There’s a palm presages chastity, if nothing else.

CHARMIAN

E’en as the o’erflowing Nilus presageth famine.

IRAS

Go, you wild bedfellow, you cannot soothsay.

CHARMIAN

Nay, if an oily palm be not a fruitful
prognostication, I cannot scratch mine ear. Prithee,
tell her but a worky-day fortune.

Soothsayer

Your fortunes are alike.

IRAS

But how, but how? give me particulars.

Soothsayer

I have said.

IRAS

Am I not an inch of fortune better than she?

CHARMIAN

Well, if you were but an inch of fortune better than
I, where would you choose it?

IRAS

Not in my husband’s nose.

CHARMIAN

Our worser thoughts heavens mend! Alexas,—come,
his fortune, his fortune! O, let him marry a woman
that cannot go, sweet Isis, I beseech thee! and let
her die too, and give him a worse! and let worst
follow worse, till the worst of all follow him
laughing to his grave, fifty-fold a cuckold! Good
Isis, hear me this prayer, though thou deny me a
matter of more weight; good Isis, I beseech thee!

IRAS

Amen. Dear goddess, hear that prayer of the people!
for, as it is a heartbreaking to see a handsome man
loose-wived, so it is a deadly sorrow to behold a
foul knave uncuckolded: therefore, dear Isis, keep
decorum, and fortune him accordingly!

CHARMIAN

Amen.

ALEXAS

Lo, now, if it lay in their hands to make me a
cuckold, they would make themselves whores, but
they’ld do’t!

DOMITIUS ENOBARBUS

Hush! here comes Antony.

CHARMIAN

Not he; the queen.

Enter CLEOPATRA

CLEOPATRA

Saw you my lord?

DOMITIUS ENOBARBUS

No, lady.

CLEOPATRA

Was he not here?

CHARMIAN

No, madam.

CLEOPATRA

He was disposed to mirth; but on the sudden
A Roman thought hath struck him. Enobarbus!

DOMITIUS ENOBARBUS

Madam?

CLEOPATRA

Seek him, and bring him hither.
Where’s Alexas?

ALEXAS

Here, at your service. My lord approaches.

CLEOPATRA

We will not look upon him: go with us.

Exeunt

Enter MARK ANTONY with a Messenger and Attendants

Messenger

Fulvia thy wife first came into the field.

MARK ANTONY

Against my brother Lucius?

Messenger

Ay:
But soon that war had end, and the time’s state
Made friends of them, joining their force ‘gainst Caesar;
Whose better issue in the war, from Italy,
Upon the first encounter, drave them.

MARK ANTONY

Well, what worst?

Messenger

The nature of bad news infects the teller.

MARK ANTONY

When it concerns the fool or coward. On:
Things that are past are done with me. ‘Tis thus:
Who tells me true, though in his tale lie death,
I hear him as he flatter’d.

Messenger

Labienus—
This is stiff news—hath, with his Parthian force,
Extended Asia from Euphrates;
His conquering banner shook from Syria
To Lydia and to Ionia; Whilst—

MARK ANTONY

Antony, thou wouldst say,—

Messenger

O, my lord!

MARK ANTONY

Speak to me home, mince not the general tongue:
Name Cleopatra as she is call’d in Rome;
Rail thou in Fulvia’s phrase; and taunt my faults
With such full licence as both truth and malice
Have power to utter. O, then we bring forth weeds,
When our quick minds lie still; and our ills told us
Is as our earing. Fare thee well awhile.

Messenger

At your noble pleasure.

Exit

MARK ANTONY

From Sicyon, ho, the news! Speak there!

First Attendant

The man from Sicyon,—is there such an one?

Second Attendant

He stays upon your will.

MARK ANTONY

Let him appear.
These strong Egyptian fetters I must break,
Or lose myself in dotage.

Enter another Messenger
What are you?

Second Messenger

Fulvia thy wife is dead.

MARK ANTONY

Where died she?

Second Messenger

In Sicyon:
Her length of sickness, with what else more serious
Importeth thee to know, this bears.

Gives a letter

MARK ANTONY

Forbear me.

Exit Second Messenger
There’s a great spirit gone! Thus did I desire it:
What our contempt doth often hurl from us,
We wish it ours again; the present pleasure,
By revolution lowering, does become
The opposite of itself: she’s good, being gone;
The hand could pluck her back that shoved her on.
I must from this enchanting queen break off:
Ten thousand harms, more than the ills I know,
My idleness doth hatch. How now! Enobarbus!

Re-enter DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

What’s your pleasure, sir?

MARK ANTONY

I must with haste from hence.

DOMITIUS ENOBARBUS

Why, then, we kill all our women:
we see how mortal an unkindness is to them;
if they suffer our departure, death’s the word.

MARK ANTONY

I must be gone.

DOMITIUS ENOBARBUS

Under a compelling occasion, let women die; it were
pity to cast them away for nothing; though, between
them and a great cause, they should be esteemed
nothing. Cleopatra, catching but the least noise of
this, dies instantly; I have seen her die twenty
times upon far poorer moment: I do think there is
mettle in death, which commits some loving act upon
her, she hath such a celerity in dying.

MARK ANTONY

She is cunning past man’s thought.

Exit ALEXAS

DOMITIUS ENOBARBUS

Alack, sir, no; her passions are made of nothing but
the finest part of pure love: we cannot call her
winds and waters sighs and tears; they are greater
storms and tempests than almanacs can report: this
cannot be cunning in her; if it be, she makes a
shower of rain as well as Jove.

MARK ANTONY

Would I had never seen her.

DOMITIUS ENOBARBUS

O, sir, you had then left unseen a wonderful piece
of work; which not to have been blest withal would
have discredited your travel.

MARK ANTONY

Fulvia is dead.

DOMITIUS ENOBARBUS

Sir?

MARK ANTONY

Fulvia is dead.

DOMITIUS ENOBARBUS

Fulvia!

MARK ANTONY

Dead.

DOMITIUS ENOBARBUS

Why, sir, give the gods a thankful sacrifice. When
it pleaseth their deities to take the wife of a man
from him, it shows to man the tailors of the earth;
comforting therein, that when old robes are worn
out, there are members to make new. If there were
no more women but Fulvia, then had you indeed a cut,
and the case to be lamented: this grief is crowned
with consolation; your old smock brings forth a new
petticoat: and indeed the tears live in an onion
that should water this sorrow.

MARK ANTONY

The business she hath broached in the state
Cannot endure my absence.

DOMITIUS ENOBARBUS

And the business you have broached here cannot be
without you; especially that of Cleopatra’s, which
wholly depends on your abode.

MARK ANTONY

No more light answers. Let our officers
Have notice what we purpose. I shall break
The cause of our expedience to the queen,
And get her leave to part. For not alone
The death of Fulvia, with more urgent touches,
Do strongly speak to us; but the letters too
Of many our contriving friends in Rome
Petition us at home: Sextus Pompeius
Hath given the dare to Caesar, and commands
The empire of the sea: our slippery people,
Whose love is never link’d to the deserver
Till his deserts are past, begin to throw
Pompey the Great and all his dignities
Upon his son; who, high in name and power,
Higher than both in blood and life, stands up
For the main soldier: whose quality, going on,
The sides o’ the world may danger: much is breeding,
Which, like the courser’s hair, hath yet but life,
And not a serpent’s poison. Say, our pleasure,
To such whose place is under us, requires
Our quick remove from hence.

DOMITIUS ENOBARBUS

I shall do’t.

Exeunt

SCENE III. The same. Another room.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, IRAS, and ALEXAS

CLEOPATRA

Where is he?

CHARMIAN

I did not see him since.

CLEOPATRA

See where he is, who’s with him, what he does:
I did not send you: if you find him sad,
Say I am dancing; if in mirth, report
That I am sudden sick: quick, and return.

Exit ALEXAS

CHARMIAN

Madam, methinks, if you did love him dearly,
You do not hold the method to enforce
The like from him.

CLEOPATRA

What should I do, I do not?

CHARMIAN

In each thing give him way, cross him nothing.

CLEOPATRA

Thou teachest like a fool; the way to lose him.

CHARMIAN

Tempt him not so too far; I wish, forbear:
In time we hate that which we often fear.
But here comes Antony.

Enter MARK ANTONY

CLEOPATRA

I am sick and sullen.

MARK ANTONY

I am sorry to give breathing to my purpose,—

CLEOPATRA

Help me away, dear Charmian; I shall fall:
It cannot be thus long, the sides of nature
Will not sustain it.

MARK ANTONY

Now, my dearest queen,—

CLEOPATRA

Pray you, stand further from me.

MARK ANTONY

What’s the matter?

CLEOPATRA

I know, by that same eye, there’s some good news.
What says the married woman? You may go:
Would she had never given you leave to come!
Let her not say ’tis I that keep you here:
I have no power upon you; hers you are.

MARK ANTONY

The gods best know,—

CLEOPATRA

O, never was there queen
So mightily betray’d! yet at the first
I saw the treasons planted.

MARK ANTONY

Cleopatra,—

CLEOPATRA

Why should I think you can be mine and true,
Though you in swearing shake the throned gods,
Who have been false to Fulvia? Riotous madness,
To be entangled with those mouth-made vows,
Which break themselves in swearing!

MARK ANTONY

Most sweet queen,—

CLEOPATRA

Nay, pray you, seek no colour for your going,
But bid farewell, and go: when you sued staying,
Then was the time for words: no going then;
Eternity was in our lips and eyes,
Bliss in our brows’ bent; none our parts so poor,
But was a race of heaven: they are so still,
Or thou, the greatest soldier of the world,
Art turn’d the greatest liar.

MARK ANTONY

How now, lady!

CLEOPATRA

I would I had thy inches; thou shouldst know
There were a heart in Egypt.

MARK ANTONY

Hear me, queen:
The strong necessity of time commands
Our services awhile; but my full heart
Remains in use with you. Our Italy
Shines o’er with civil swords: Sextus Pompeius
Makes his approaches to the port of Rome:
Equality of two domestic powers
Breed scrupulous faction: the hated, grown to strength,
Are newly grown to love: the condemn’d Pompey,
Rich in his father’s honour, creeps apace,
Into the hearts of such as have not thrived
Upon the present state, whose numbers threaten;
And quietness, grown sick of rest, would purge
By any desperate change: my more particular,
And that which most with you should safe my going,
Is Fulvia’s death.

CLEOPATRA

Though age from folly could not give me freedom,
It does from childishness: can Fulvia die?

MARK ANTONY

She’s dead, my queen:
Look here, and at thy sovereign leisure read
The garboils she awaked; at the last, best:
See when and where she died.

CLEOPATRA

O most false love!
Where be the sacred vials thou shouldst fill
With sorrowful water? Now I see, I see,
In Fulvia’s death, how mine received shall be.

MARK ANTONY

Quarrel no more, but be prepared to know
The purposes I bear; which are, or cease,
As you shall give the advice. By the fire
That quickens Nilus’ slime, I go from hence
Thy soldier, servant; making peace or war
As thou affect’st.

CLEOPATRA

Cut my lace, Charmian, come;
But let it be: I am quickly ill, and well,
So Antony loves.

MARK ANTONY

My precious queen, forbear;
And give true evidence to his love, which stands
An honourable trial.

CLEOPATRA

So Fulvia told me.
I prithee, turn aside and weep for her,
Then bid adieu to me, and say the tears
Belong to Egypt: good now, play one scene
Of excellent dissembling; and let it look
Life perfect honour.

MARK ANTONY

You’ll heat my blood: no more.

CLEOPATRA

You can do better yet; but this is meetly.

MARK ANTONY

Now, by my sword,—

CLEOPATRA

And target. Still he mends;
But this is not the best. Look, prithee, Charmian,
How this Herculean Roman does become
The carriage of his chafe.

MARK ANTONY

I’ll leave you, lady.

CLEOPATRA

Courteous lord, one word.
Sir, you and I must part, but that’s not it:
Sir, you and I have loved, but there’s not it;
That you know well: something it is I would,
O, my oblivion is a very Antony,
And I am all forgotten.

MARK ANTONY

But that your royalty
Holds idleness your subject, I should take you
For idleness itself.

CLEOPATRA

‘Tis sweating labour
To bear such idleness so near the heart
As Cleopatra this. But, sir, forgive me;
Since my becomings kill me, when they do not
Eye well to you: your honour calls you hence;
Therefore be deaf to my unpitied folly.
And all the gods go with you! upon your sword
Sit laurel victory! and smooth success
Be strew’d before your feet!

MARK ANTONY

Let us go. Come;
Our separation so abides, and flies,
That thou, residing here, go’st yet with me,
And I, hence fleeting, here remain with thee. Away!

Exeunt

SCENE IV. Rome. OCTAVIUS CAESAR’s house.

Enter OCTAVIUS CAESAR, reading a letter, LEPIDUS, and their Train

OCTAVIUS CAESAR

You may see, Lepidus, and henceforth know,
It is not Caesar’s natural vice to hate
Our great competitor: from Alexandria
This is the news: he fishes, drinks, and wastes
The lamps of night in revel; is not more man-like
Than Cleopatra; nor the queen of Ptolemy
More womanly than he; hardly gave audience, or
Vouchsafed to think he had partners: you shall find there
A man who is the abstract of all faults
That all men follow.

LEPIDUS

I must not think there are
Evils enow to darken all his goodness:
His faults in him seem as the spots of heaven,
More fiery by night’s blackness; hereditary,
Rather than purchased; what he cannot change,
Than what he chooses.

OCTAVIUS CAESAR

You are too indulgent. Let us grant, it is not
Amiss to tumble on the bed of Ptolemy;
To give a kingdom for a mirth; to sit
And keep the turn of tippling with a slave;
To reel the streets at noon, and stand the buffet
With knaves that smell of sweat: say this
becomes him,—
As his composure must be rare indeed
Whom these things cannot blemish,—yet must Antony
No way excuse his soils, when we do bear
So great weight in his lightness. If he fill’d
His vacancy with his voluptuousness,
Full surfeits, and the dryness of his bones,
Call on him for’t: but to confound such time,
That drums him from his sport, and speaks as loud
As his own state and ours,—’tis to be chid
As we rate boys, who, being mature in knowledge,
Pawn their experience to their present pleasure,
And so rebel to judgment.

Enter a Messenger

LEPIDUS

Here’s more news.

Messenger

Thy biddings have been done; and every hour,
Most noble Caesar, shalt thou have report
How ’tis abroad. Pompey is strong at sea;
And it appears he is beloved of those
That only have fear’d Caesar: to the ports
The discontents repair, and men’s reports
Give him much wrong’d.

OCTAVIUS CAESAR

I should have known no less.
It hath been taught us from the primal state,
That he which is was wish’d until he were;
And the ebb’d man, ne’er loved till ne’er worth love,
Comes dear’d by being lack’d. This common body,
Like to a vagabond flag upon the stream,
Goes to and back, lackeying the varying tide,
To rot itself with motion.

Messenger

Caesar, I bring thee word,
Menecrates and Menas, famous pirates,
Make the sea serve them, which they ear and wound
With keels of every kind: many hot inroads
They make in Italy; the borders maritime
Lack blood to think on’t, and flush youth revolt:
No vessel can peep forth, but ’tis as soon
Taken as seen; for Pompey’s name strikes more
Than could his war resisted.

OCTAVIUS CAESAR

Antony,
Leave thy lascivious wassails. When thou once
Wast beaten from Modena, where thou slew’st
Hirtius and Pansa, consuls, at thy heel
Did famine follow; whom thou fought’st against,
Though daintily brought up, with patience more
Than savages could suffer: thou didst drink
The stale of horses, and the gilded puddle
Which beasts would cough at: thy palate then did deign
The roughest berry on the rudest hedge;
Yea, like the stag, when snow the pasture sheets,
The barks of trees thou browsed’st; on the Alps
It is reported thou didst eat strange flesh,
Which some did die to look on: and all this—
It wounds thine honour that I speak it now—
Was borne so like a soldier, that thy cheek
So much as lank’d not.

LEPIDUS

‘Tis pity of him.

OCTAVIUS CAESAR

Let his shames quickly
Drive him to Rome: ’tis time we twain
Did show ourselves i’ the field; and to that end
Assemble we immediate council: Pompey
Thrives in our idleness.

LEPIDUS

To-morrow, Caesar,
I shall be furnish’d to inform you rightly
Both what by sea and land I can be able
To front this present time.

OCTAVIUS CAESAR

Till which encounter,
It is my business too. Farewell.

LEPIDUS

Farewell, my lord: what you shall know meantime
Of stirs abroad, I shall beseech you, sir,
To let me be partaker.

OCTAVIUS CAESAR

Doubt not, sir;
I knew it for my bond.

Exeunt

SCENE V. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, IRAS, and MARDIAN

CLEOPATRA

Charmian!

CHARMIAN

Madam?

CLEOPATRA

Ha, ha!
Give me to drink mandragora.

CHARMIAN

Why, madam?

CLEOPATRA

That I might sleep out this great gap of time
My Antony is away.

CHARMIAN

You think of him too much.

CLEOPATRA

O, ’tis treason!

CHARMIAN

Madam, I trust, not so.

CLEOPATRA

Thou, eunuch Mardian!

MARDIAN

What’s your highness’ pleasure?

CLEOPATRA

Not now to hear thee sing; I take no pleasure
In aught an eunuch has: ’tis well for thee,
That, being unseminar’d, thy freer thoughts
May not fly forth of Egypt. Hast thou affections?

MARDIAN

Yes, gracious madam.

CLEOPATRA

Indeed!

MARDIAN

Not in deed, madam; for I can do nothing
But what indeed is honest to be done:
Yet have I fierce affections, and think
What Venus did with Mars.

CLEOPATRA

O Charmian,
Where think’st thou he is now? Stands he, or sits he?
Or does he walk? or is he on his horse?
O happy horse, to bear the weight of Antony!
Do bravely, horse! for wot’st thou whom thou movest?
The demi-Atlas of this earth, the arm
And burgonet of men. He’s speaking now,
Or murmuring ‘Where’s my serpent of old Nile?’
For so he calls me: now I feed myself
With most delicious poison. Think on me,
That am with Phoebus’ amorous pinches black,
And wrinkled deep in time? Broad-fronted Caesar,
When thou wast here above the ground, I was
A morsel for a monarch: and great Pompey
Would stand and make his eyes grow in my brow;
There would he anchor his aspect and die
With looking on his life.

Enter ALEXAS, from OCTAVIUS CAESAR

ALEXAS

Sovereign of Egypt, hail!

CLEOPATRA

How much unlike art thou Mark Antony!
Yet, coming from him, that great medicine hath
With his tinct gilded thee.
How goes it with my brave Mark Antony?

ALEXAS

Last thing he did, dear queen,
He kiss’d,—the last of many doubled kisses,—
This orient pearl. His speech sticks in my heart.

CLEOPATRA

Mine ear must pluck it thence.

ALEXAS

‘Good friend,’ quoth he,
‘Say, the firm Roman to great Egypt sends
This treasure of an oyster; at whose foot,
To mend the petty present, I will piece
Her opulent throne with kingdoms; all the east,
Say thou, shall call her mistress.’ So he nodded,
And soberly did mount an arm-gaunt steed,
Who neigh’d so high, that what I would have spoke
Was beastly dumb’d by him.

CLEOPATRA

What, was he sad or merry?

ALEXAS

Like to the time o’ the year between the extremes
Of hot and cold, he was nor sad nor merry.

CLEOPATRA

O well-divided disposition! Note him,
Note him good Charmian, ’tis the man; but note him:
He was not sad, for he would shine on those
That make their looks by his; he was not merry,
Which seem’d to tell them his remembrance lay
In Egypt with his joy; but between both:
O heavenly mingle! Be’st thou sad or merry,
The violence of either thee becomes,
So does it no man else. Met’st thou my posts?

ALEXAS

Ay, madam, twenty several messengers:
Why do you send so thick?

CLEOPATRA

Who’s born that day
When I forget to send to Antony,
Shall die a beggar. Ink and paper, Charmian.
Welcome, my good Alexas. Did I, Charmian,
Ever love Caesar so?

CHARMIAN

O that brave Caesar!

CLEOPATRA

Be choked with such another emphasis!
Say, the brave Antony.

CHARMIAN

The valiant Caesar!

CLEOPATRA

By Isis, I will give thee bloody teeth,
If thou with Caesar paragon again
My man of men.

CHARMIAN

By your most gracious pardon,
I sing but after you.

CLEOPATRA

My salad days,
When I was green in judgment: cold in blood,
To say as I said then! But, come, away;
Get me ink and paper:
He shall have every day a several greeting,
Or I’ll unpeople Egypt.

Exeunt

ACT II
SCENE I. Messina. POMPEY’s house.

Enter POMPEY, MENECRATES, and MENAS, in warlike manner

POMPEY

If the great gods be just, they shall assist
The deeds of justest men.

MENECRATES

Know, worthy Pompey,
That what they do delay, they not deny.

POMPEY

Whiles we are suitors to their throne, decays
The thing we sue for.

MENECRATES

We, ignorant of ourselves,
Beg often our own harms, which the wise powers
Deny us for our good; so find we profit
By losing of our prayers.

POMPEY

I shall do well:
The people love me, and the sea is mine;
My powers are crescent, and my auguring hope
Says it will come to the full. Mark Antony
In Egypt sits at dinner, and will make
No wars without doors: Caesar gets money where
He loses hearts: Lepidus flatters both,
Of both is flatter’d; but he neither loves,
Nor either cares for him.

MENAS

Caesar and Lepidus
Are in the field: a mighty strength they carry.

POMPEY

Where have you this? ’tis false.

MENAS

From Silvius, sir.

POMPEY

He dreams: I know they are in Rome together,
Looking for Antony. But all the charms of love,
Salt Cleopatra, soften thy waned lip!
Let witchcraft join with beauty, lust with both!
Tie up the libertine in a field of feasts,
Keep his brain fuming; Epicurean cooks
Sharpen with cloyless sauce his appetite;
That sleep and feeding may prorogue his honour
Even till a Lethe’d dulness!

Enter VARRIUS
How now, Varrius!

VARRIUS

This is most certain that I shall deliver:
Mark Antony is every hour in Rome
Expected: since he went from Egypt ’tis
A space for further travel.

POMPEY

I could have given less matter
A better ear. Menas, I did not think
This amorous surfeiter would have donn’d his helm
For such a petty war: his soldiership
Is twice the other twain: but let us rear
The higher our opinion, that our stirring
Can from the lap of Egypt’s widow pluck
The ne’er-lust-wearied Antony.

MENAS

I cannot hope
Caesar and Antony shall well greet together:
His wife that’s dead did trespasses to Caesar;
His brother warr’d upon him; although, I think,
Not moved by Antony.

POMPEY

I know not, Menas,
How lesser enmities may give way to greater.
Were’t not that we stand up against them all,
‘Twere pregnant they should square between
themselves;
For they have entertained cause enough
To draw their swords: but how the fear of us
May cement their divisions and bind up
The petty difference, we yet not know.
Be’t as our gods will have’t! It only stands
Our lives upon to use our strongest hands.
Come, Menas.

Exeunt

SCENE II. Rome. The house of LEPIDUS.

Enter DOMITIUS ENOBARBUS and LEPIDUS

LEPIDUS

Good Enobarbus, ’tis a worthy deed,
And shall become you well, to entreat your captain
To soft and gentle speech.

DOMITIUS ENOBARBUS

I shall entreat him
To answer like himself: if Caesar move him,
Let Antony look over Caesar’s head
And speak as loud as Mars. By Jupiter,
Were I the wearer of Antonius’ beard,
I would not shave’t to-day.

LEPIDUS

‘Tis not a time
For private stomaching.

DOMITIUS ENOBARBUS

Every time
Serves for the matter that is then born in’t.

LEPIDUS

But small to greater matters must give way.

DOMITIUS ENOBARBUS

Not if the small come first.

LEPIDUS

Your speech is passion:
But, pray you, stir no embers up. Here comes
The noble Antony.

Enter MARK ANTONY and VENTIDIUS

DOMITIUS ENOBARBUS

And yonder, Caesar.

Enter OCTAVIUS CAESAR, MECAENAS, and AGRIPPA

MARK ANTONY

If we compose well here, to Parthia:
Hark, Ventidius.

OCTAVIUS CAESAR

I do not know,
Mecaenas; ask Agrippa.

LEPIDUS

Noble friends,
That which combined us was most great, and let not
A leaner action rend us. What’s amiss,
May it be gently heard: when we debate
Our trivial difference loud, we do commit
Murder in healing wounds: then, noble partners,
The rather, for I earnestly beseech,
Touch you the sourest points with sweetest terms,
Nor curstness grow to the matter.

MARK ANTONY

‘Tis spoken well.
Were we before our armies, and to fight.
I should do thus.

Flourish

OCTAVIUS CAESAR

Welcome to Rome.

MARK ANTONY

Thank you.

OCTAVIUS CAESAR

Sit.

MARK ANTONY

Sit, sir.

OCTAVIUS CAESAR

Nay, then.

MARK ANTONY

I learn, you take things ill which are not so,
Or being, concern you not.

OCTAVIUS CAESAR

I must be laugh’d at,
If, or for nothing or a little, I
Should say myself offended, and with you
Chiefly i’ the world; more laugh’d at, that I should
Once name you derogately, when to sound your name
It not concern’d me.

MARK ANTONY

My being in Egypt, Caesar,
What was’t to you?

OCTAVIUS CAESAR

No more than my residing here at Rome
Might be to you in Egypt: yet, if you there
Did practise on my state, your being in Egypt
Might be my question.

MARK ANTONY

How intend you, practised?

OCTAVIUS CAESAR

You may be pleased to catch at mine intent
By what did here befal me. Your wife and brother
Made wars upon me; and their contestation
Was theme for you, you were the word of war.

MARK ANTONY

You do mistake your business; my brother never
Did urge me in his act: I did inquire it;
And have my learning from some true reports,
That drew their swords with you. Did he not rather
Discredit my authority with yours;
And make the wars alike against my stomach,
Having alike your cause? Of this my letters
Before did satisfy you. If you’ll patch a quarrel,
As matter whole you have not to make it with,
It must not be with this.

OCTAVIUS CAESAR

You praise yourself
By laying defects of judgment to me; but
You patch’d up your excuses.

MARK ANTONY

Not so, not so;
I know you could not lack, I am certain on’t,
Very necessity of this thought, that I,
Your partner in the cause ‘gainst which he fought,
Could not with graceful eyes attend those wars
Which fronted mine own peace. As for my wife,
I would you had her spirit in such another:
The third o’ the world is yours; which with a snaffle
You may pace easy, but not such a wife.

DOMITIUS ENOBARBUS

Would we had all such wives, that the men might go
to wars with the women!

MARK ANTONY

So much uncurbable, her garboils, Caesar
Made out of her impatience, which not wanted
Shrewdness of policy too, I grieving grant
Did you too much disquiet: for that you must
But say, I could not help it.

OCTAVIUS CAESAR

I wrote to you
When rioting in Alexandria; you
Did pocket up my letters, and with taunts
Did gibe my missive out of audience.

MARK ANTONY

Sir,
He fell upon me ere admitted: then
Three kings I had newly feasted, and did want
Of what I was i’ the morning: but next day
I told him of myself; which was as much
As to have ask’d him pardon. Let this fellow
Be nothing of our strife; if we contend,
Out of our question wipe him.

OCTAVIUS CAESAR

You have broken
The article of your oath; which you shall never
Have tongue to charge me with.

LEPIDUS

Soft, Caesar!

MARK ANTONY

No,
Lepidus, let him speak:
The honour is sacred which he talks on now,
Supposing that I lack’d it. But, on, Caesar;
The article of my oath.

OCTAVIUS CAESAR

To lend me arms and aid when I required them;
The which you both denied.

MARK ANTONY

Neglected, rather;
And then when poison’d hours had bound me up
From mine own knowledge. As nearly as I may,
I’ll play the penitent to you: but mine honesty
Shall not make poor my greatness, nor my power
Work without it. Truth is, that Fulvia,
To have me out of Egypt, made wars here;
For which myself, the ignorant motive, do
So far ask pardon as befits mine honour
To stoop in such a case.

LEPIDUS

‘Tis noble spoken.

MECAENAS

If it might please you, to enforce no further
The griefs between ye: to forget them quite
Were to remember that the present need
Speaks to atone you.

LEPIDUS

Worthily spoken, Mecaenas.

DOMITIUS ENOBARBUS

Or, if you borrow one another’s love for the
instant, you may, when you hear no more words of
Pompey, return it again: you shall have time to
wrangle in when you have nothing else to do.

MARK ANTONY

Thou art a soldier only: speak no more.

DOMITIUS ENOBARBUS

That truth should be silent I had almost forgot.

MARK ANTONY

You wrong this presence; therefore speak no more.

DOMITIUS ENOBARBUS

Go to, then; your considerate stone.

OCTAVIUS CAESAR

I do not much dislike the matter, but
The manner of his speech; for’t cannot be
We shall remain in friendship, our conditions
So differing in their acts. Yet if I knew
What hoop should hold us stanch, from edge to edge
O’ the world I would pursue it.

AGRIPPA

Give me leave, Caesar,—

OCTAVIUS CAESAR

Speak, Agrippa.

AGRIPPA

Thou hast a sister by the mother’s side,
Admired Octavia: great Mark Antony
Is now a widower.

OCTAVIUS CAESAR

Say not so, Agrippa:
If Cleopatra heard you, your reproof
Were well deserved of rashness.

MARK ANTONY

I am not married, Caesar: let me hear
Agrippa further speak.

AGRIPPA

To hold you in perpetual amity,
To make you brothers, and to knit your hearts
With an unslipping knot, take Antony
Octavia to his wife; whose beauty claims
No worse a husband than the best of men;
Whose virtue and whose general graces speak
That which none else can utter. By this marriage,
All little jealousies, which now seem great,
And all great fears, which now import their dangers,
Would then be nothing: truths would be tales,
Where now half tales be truths: her love to both
Would, each to other and all loves to both,
Draw after her. Pardon what I have spoke;
For ’tis a studied, not a present thought,
By duty ruminated.

MARK ANTONY

Will Caesar speak?

OCTAVIUS CAESAR

Not till he hears how Antony is touch’d
With what is spoke already.

MARK ANTONY

What power is in Agrippa,
If I would say, ‘Agrippa, be it so,’
To make this good?

OCTAVIUS CAESAR

The power of Caesar, and
His power unto Octavia.

MARK ANTONY

May I never
To this good purpose, that so fairly shows,
Dream of impediment! Let me have thy hand:
Further this act of grace: and from this hour
The heart of brothers govern in our loves
And sway our great designs!

OCTAVIUS CAESAR

There is my hand.
A sister I bequeath you, whom no brother
Did ever love so dearly: let her live
To join our kingdoms and our hearts; and never
Fly off our loves again!

LEPIDUS

Happily, amen!

MARK ANTONY

I did not think to draw my sword ‘gainst Pompey;
For he hath laid strange courtesies and great
Of late upon me: I must thank him only,
Lest my remembrance suffer ill report;
At heel of that, defy him.

LEPIDUS

Time calls upon’s:
Of us must Pompey presently be sought,
Or else he seeks out us.

MARK ANTONY

Where lies he?

OCTAVIUS CAESAR

About the mount Misenum.

MARK ANTONY

What is his strength by land?

OCTAVIUS CAESAR

Great and increasing: but by sea
He is an absolute master.

MARK ANTONY

So is the fame.
Would we had spoke together! Haste we for it:
Yet, ere we put ourselves in arms, dispatch we
The business we have talk’d of.

OCTAVIUS CAESAR

With most gladness:
And do invite you to my sister’s view,
Whither straight I’ll lead you.

MARK ANTONY

Let us, Lepidus,
Not lack your company.

LEPIDUS

Noble Antony,
Not sickness should detain me.

Flourish. Exeunt OCTAVIUS CAESAR, MARK ANTONY, and LEPIDUS

MECAENAS

Welcome from Egypt, sir.

DOMITIUS ENOBARBUS

Half the heart of Caesar, worthy Mecaenas! My
honourable friend, Agrippa!

AGRIPPA

Good Enobarbus!

MECAENAS

We have cause to be glad that matters are so well
digested. You stayed well by ‘t in Egypt.

DOMITIUS ENOBARBUS

Ay, sir; we did sleep day out of countenance, and
made the night light with drinking.

MECAENAS

Eight wild-boars roasted whole at a breakfast, and
but twelve persons there; is this true?

DOMITIUS ENOBARBUS

This was but as a fly by an eagle: we had much more
monstrous matter of feast, which worthily deserved noting.

MECAENAS

She’s a most triumphant lady, if report be square to
her.

DOMITIUS ENOBARBUS

When she first met Mark Antony, she pursed up
his heart, upon the river of Cydnus.

AGRIPPA

There she appeared indeed; or my reporter devised
well for her.

DOMITIUS ENOBARBUS

I will tell you.
The barge she sat in, like a burnish’d throne,
Burn’d on the water: the poop was beaten gold;
Purple the sails, and so perfumed that
The winds were love-sick with them; the oars were silver,
Which to the tune of flutes kept stroke, and made
The water which they beat to follow faster,
As amorous of their strokes. For her own person,
It beggar’d all description: she did lie
In her pavilion—cloth-of-gold of tissue—
O’er-picturing that Venus where we see
The fancy outwork nature: on each side her
Stood pretty dimpled boys, like smiling Cupids,
With divers-colour’d fans, whose wind did seem
To glow the delicate cheeks which they did cool,
And what they undid did.

AGRIPPA

O, rare for Antony!

DOMITIUS ENOBARBUS

Her gentlewomen, like the Nereides,
So many mermaids, tended her i’ the eyes,
And made their bends adornings: at the helm
A seeming mermaid steers: the silken tackle
Swell with the touches of those flower-soft hands,
That yarely frame the office. From the barge
A strange invisible perfume hits the sense
Of the adjacent wharfs. The city cast
Her people out upon her; and Antony,
Enthroned i’ the market-place, did sit alone,
Whistling to the air; which, but for vacancy,
Had gone to gaze on Cleopatra too,
And made a gap in nature.

AGRIPPA

Rare Egyptian!

DOMITIUS ENOBARBUS

Upon her landing, Antony sent to her,
Invited her to supper: she replied,
It should be better he became her guest;
Which she entreated: our courteous Antony,
Whom ne’er the word of ‘No’ woman heard speak,
Being barber’d ten times o’er, goes to the feast,
And for his ordinary pays his heart
For what his eyes eat only.

AGRIPPA

Royal wench!
She made great Caesar lay his sword to bed:
He plough’d her, and she cropp’d.

DOMITIUS ENOBARBUS

I saw her once
Hop forty paces through the public street;
And having lost her breath, she spoke, and panted,
That she did make defect perfection,
And, breathless, power breathe forth.

MECAENAS

Now Antony must leave her utterly.

DOMITIUS ENOBARBUS

Never; he will not:
Age cannot wither her, nor custom stale
Her infinite variety: other women cloy
The appetites they feed: but she makes hungry
Where most she satisfies; for vilest things
Become themselves in her: that the holy priests
Bless her when she is riggish.

MECAENAS

If beauty, wisdom, modesty, can settle
The heart of Antony, Octavia is
A blessed lottery to him.

AGRIPPA

Let us go.
Good Enobarbus, make yourself my guest
Whilst you abide here.

DOMITIUS ENOBARBUS

Humbly, sir, I thank you.

Exeunt

SCENE III. The same. OCTAVIUS CAESAR’s house.

Enter MARK ANTONY, OCTAVIUS CAESAR, OCTAVIA between them, and Attendants

MARK ANTONY

The world and my great office will sometimes
Divide me from your bosom.

OCTAVIA

All which time
Before the gods my knee shall bow my prayers
To them for you.

MARK ANTONY

Good night, sir. My Octavia,
Read not my blemishes in the world’s report:
I have not kept my square; but that to come
Shall all be done by the rule. Good night, dear lady.
Good night, sir.

OCTAVIUS CAESAR

Good night.

Exeunt OCTAVIUS CAESAR and OCTAVIA

Enter Soothsayer

MARK ANTONY

Now, sirrah; you do wish yourself in Egypt?

Soothsayer

Would I had never come from thence, nor you Thither!

MARK ANTONY

If you can, your reason?

Soothsayer

I see it in
My motion, have it not in my tongue: but yet
Hie you to Egypt again.

MARK ANTONY

Say to me,
Whose fortunes shall rise higher, Caesar’s or mine?

Soothsayer

Caesar’s.
Therefore, O Antony, stay not by his side:
Thy demon, that’s thy spirit which keeps thee, is
Noble, courageous high, unmatchable,
Where Caesar’s is not; but, near him, thy angel
Becomes a fear, as being o’erpower’d: therefore
Make space enough between you.

MARK ANTONY

Speak this no more.

Soothsayer

To none but thee; no more, but when to thee.
If thou dost play with him at any game,
Thou art sure to lose; and, of that natural luck,
He beats thee ‘gainst the odds: thy lustre thickens,
When he shines by: I say again, thy spirit
Is all afraid to govern thee near him;
But, he away, ’tis noble.

MARK ANTONY

Get thee gone:
Say to Ventidius I would speak with him:

Exit Soothsayer
He shall to Parthia. Be it art or hap,
He hath spoken true: the very dice obey him;
And in our sports my better cunning faints
Under his chance: if we draw lots, he speeds;
His cocks do win the battle still of mine,
When it is all to nought; and his quails ever
Beat mine, inhoop’d, at odds. I will to Egypt:
And though I make this marriage for my peace,
I’ the east my pleasure lies.

Enter VENTIDIUS
O, come, Ventidius,
You must to Parthia: your commission’s ready;
Follow me, and receive’t.

Exeunt

SCENE IV. The same. A street.

Enter LEPIDUS, MECAENAS, and AGRIPPA

LEPIDUS

Trouble yourselves no further: pray you, hasten
Your generals after.

AGRIPPA

Sir, Mark Antony
Will e’en but kiss Octavia, and we’ll follow.

LEPIDUS

Till I shall see you in your soldier’s dress,
Which will become you both, farewell.

MECAENAS

We shall,
As I conceive the journey, be at the Mount
Before you, Lepidus.

LEPIDUS

Your way is shorter;
My purposes do draw me much about:
You’ll win two days upon me.

MECAENAS AGRIPPA

Sir, good success!

LEPIDUS

Farewell.

Exeunt

SCENE V. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, IRAS, and ALEXAS

CLEOPATRA

Give me some music; music, moody food
Of us that trade in love.

Attendants

The music, ho!

Enter MARDIAN

CLEOPATRA

Let it alone; let’s to billiards: come, Charmian.

CHARMIAN

My arm is sore; best play with Mardian.

CLEOPATRA

As well a woman with an eunuch play’d
As with a woman. Come, you’ll play with me, sir?

MARDIAN

As well as I can, madam.

CLEOPATRA

And when good will is show’d, though’t come
too short,
The actor may plead pardon. I’ll none now:
Give me mine angle; we’ll to the river: there,
My music playing far off, I will betray
Tawny-finn’d fishes; my bended hook shall pierce
Their slimy jaws; and, as I draw them up,
I’ll think them every one an Antony,
And say ‘Ah, ha! you’re caught.’

CHARMIAN

‘Twas merry when
You wager’d on your angling; when your diver
Did hang a salt-fish on his hook, which he
With fervency drew up.

CLEOPATRA

That time,—O times!—
I laugh’d him out of patience; and that night
I laugh’d him into patience; and next morn,
Ere the ninth hour, I drunk him to his bed;
Then put my tires and mantles on him, whilst
I wore his sword Philippan.

Enter a Messenger
O, from Italy
Ram thou thy fruitful tidings in mine ears,
That long time have been barren.

Messenger

Madam, madam,—

CLEOPATRA

Antonius dead!—If thou say so, villain,
Thou kill’st thy mistress: but well and free,
If thou so yield him, there is gold, and here
My bluest veins to kiss; a hand that kings
Have lipp’d, and trembled kissing.

Messenger

First, madam, he is well.

CLEOPATRA

Why, there’s more gold.
But, sirrah, mark, we use
To say the dead are well: bring it to that,
The gold I give thee will I melt and pour
Down thy ill-uttering throat.

Messenger

Good madam, hear me.

CLEOPATRA

Well, go to, I will;
But there’s no goodness in thy face: if Antony
Be free and healthful,—so tart a favour
To trumpet such good tidings! If not well,
Thou shouldst come like a Fury crown’d with snakes,
Not like a formal man.

Messenger

Will’t please you hear me?

CLEOPATRA

I have a mind to strike thee ere thou speak’st:
Yet if thou say Antony lives, is well,
Or friends with Caesar, or not captive to him,
I’ll set thee in a shower of gold, and hail
Rich pearls upon thee.

Messenger

Madam, he’s well.

CLEOPATRA

Well said.

Messenger

And friends with Caesar.

CLEOPATRA

Thou’rt an honest man.

Messenger

Caesar and he are greater friends than ever.

CLEOPATRA

Make thee a fortune from me.

Messenger

But yet, madam,—

CLEOPATRA

I do not like ‘But yet,’ it does allay
The good precedence; fie upon ‘But yet’!
‘But yet’ is as a gaoler to bring forth
Some monstrous malefactor. Prithee, friend,
Pour out the pack of matter to mine ear,
The good and bad together: he’s friends with Caesar:
In state of health thou say’st; and thou say’st free.

Messenger

Free, madam! no; I made no such report:
He’s bound unto Octavia.

CLEOPATRA

For what good turn?

Messenger

For the best turn i’ the bed.

CLEOPATRA

I am pale, Charmian.

Messenger

Madam, he’s married to Octavia.

CLEOPATRA

The most infectious pestilence upon thee!

Strikes him down

Messenger

Good madam, patience.

CLEOPATRA

What say you? Hence,

Strikes him again
Horrible villain! or I’ll spurn thine eyes
Like balls before me; I’ll unhair thy head:

She hales him up and down
Thou shalt be whipp’d with wire, and stew’d in brine,
Smarting in lingering pickle.

Messenger

Gracious madam,
I that do bring the news made not the match.

CLEOPATRA

Say ’tis not so, a province I will give thee,
And make thy fortunes proud: the blow thou hadst
Shall make thy peace for moving me to rage;
And I will boot thee with what gift beside
Thy modesty can beg.

Messenger

He’s married, madam.

CLEOPATRA

Rogue, thou hast lived too long.

Draws a knife

Messenger

Nay, then I’ll run.
What mean you, madam? I have made no fault.

Exit

CHARMIAN

Good madam, keep yourself within yourself:
The man is innocent.

CLEOPATRA

Some innocents ‘scape not the thunderbolt.
Melt Egypt into Nile! and kindly creatures
Turn all to serpents! Call the slave again:
Though I am mad, I will not bite him: call.

CHARMIAN

He is afeard to come.

CLEOPATRA

I will not hurt him.

Exit CHARMIAN
These hands do lack nobility, that they strike
A meaner than myself; since I myself
Have given myself the cause.

Re-enter CHARMIAN and Messenger
Come hither, sir.
Though it be honest, it is never good
To bring bad news: give to a gracious message.
An host of tongues; but let ill tidings tell
Themselves when they be felt.

Messenger

I have done my duty.

CLEOPATRA

Is he married?
I cannot hate thee worser than I do,
If thou again say ‘Yes.’

Messenger

He’s married, madam.

CLEOPATRA

The gods confound thee! dost thou hold there still?

Messenger

Should I lie, madam?

CLEOPATRA

O, I would thou didst,
So half my Egypt were submerged and made
A cistern for scaled snakes! Go, get thee hence:
Hadst thou Narcissus in thy face, to me
Thou wouldst appear most ugly. He is married?

Messenger

I crave your highness’ pardon.

CLEOPATRA

He is married?

Messenger

Take no offence that I would not offend you:
To punish me for what you make me do.
Seems much unequal: he’s married to Octavia.

CLEOPATRA

O, that his fault should make a knave of thee,
That art not what thou’rt sure of! Get thee hence:
The merchandise which thou hast brought from Rome
Are all too dear for me: lie they upon thy hand,
And be undone by ’em!

Exit Messenger

CHARMIAN

Good your highness, patience.

CLEOPATRA

In praising Antony, I have dispraised Caesar.

CHARMIAN

Many times, madam.

CLEOPATRA

I am paid for’t now.
Lead me from hence:
I faint: O Iras, Charmian! ’tis no matter.
Go to the fellow, good Alexas; bid him
Report the feature of Octavia, her years,
Her inclination, let him not leave out
The colour of her hair: bring me word quickly.

Exit ALEXAS
Let him for ever go:—let him not—Charmian,
Though he be painted one way like a Gorgon,
The other way’s a Mars. Bid you Alexas

To MARDIAN
Bring me word how tall she is. Pity me, Charmian,
But do not speak to me. Lead me to my chamber.

Exeunt

SCENE VI. Near Misenum.

Flourish. Enter POMPEY and MENAS at one door, with drum and trumpet: at another, OCTAVIUS CAESAR, MARK ANTONY, LEPIDUS, DOMITIUS ENOBARBUS, MECAENAS, with Soldiers marching

POMPEY

Your hostages I have, so have you mine;
And we shall talk before we fight.

OCTAVIUS CAESAR

Most meet
That first we come to words; and therefore have we
Our written purposes before us sent;
Which, if thou hast consider’d, let us know
If ’twill tie up thy discontented sword,
And carry back to Sicily much tall youth
That else must perish here.

POMPEY

To you all three,
The senators alone of this great world,
Chief factors for the gods, I do not know
Wherefore my father should revengers want,
Having a son and friends; since Julius Caesar,
Who at Philippi the good Brutus ghosted,
There saw you labouring for him. What was’t
That moved pale Cassius to conspire; and what
Made the all-honour’d, honest Roman, Brutus,
With the arm’d rest, courtiers and beauteous freedom,
To drench the Capitol; but that they would
Have one man but a man? And that is it
Hath made me rig my navy; at whose burthen
The anger’d ocean foams; with which I meant
To scourge the ingratitude that despiteful Rome
Cast on my noble father.

OCTAVIUS CAESAR

Take your time.

MARK ANTONY

Thou canst not fear us, Pompey, with thy sails;
We’ll speak with thee at sea: at land, thou know’st
How much we do o’er-count thee.

POMPEY

At land, indeed,
Thou dost o’er-count me of my father’s house:
But, since the cuckoo builds not for himself,
Remain in’t as thou mayst.

LEPIDUS

Be pleased to tell us—
For this is from the present—how you take
The offers we have sent you.

OCTAVIUS CAESAR

There’s the point.

MARK ANTONY

Which do not be entreated to, but weigh
What it is worth embraced.

OCTAVIUS CAESAR

And what may follow,
To try a larger fortune.

POMPEY

You have made me offer
Of Sicily, Sardinia; and I must
Rid all the sea of pirates; then, to send
Measures of wheat to Rome; this ‘greed upon
To part with unhack’d edges, and bear back
Our targes undinted.

OCTAVIUS CAESAR MARK ANTONY LEPIDUS

That’s our offer.

POMPEY

Know, then,
I came before you here a man prepared
To take this offer: but Mark Antony
Put me to some impatience: though I lose
The praise of it by telling, you must know,
When Caesar and your brother were at blows,
Your mother came to Sicily and did find
Her welcome friendly.

MARK ANTONY

I have heard it, Pompey;
And am well studied for a liberal thanks
Which I do owe you.

POMPEY

Let me have your hand:
I did not think, sir, to have met you here.

MARK ANTONY

The beds i’ the east are soft; and thanks to you,
That call’d me timelier than my purpose hither;
For I have gain’d by ‘t.

OCTAVIUS CAESAR

Since I saw you last,
There is a change upon you.

POMPEY

Well, I know not
What counts harsh fortune casts upon my face;
But in my bosom shall she never come,
To make my heart her vassal.

LEPIDUS

Well met here.

POMPEY

I hope so, Lepidus. Thus we are agreed:
I crave our composition may be written,
And seal’d between us.

OCTAVIUS CAESAR

That’s the next to do.

POMPEY

We’ll feast each other ere we part; and let’s
Draw lots who shall begin.

MARK ANTONY

That will I, Pompey.

POMPEY

No, Antony, take the lot: but, first
Or last, your fine Egyptian cookery
Shall have the fame. I have heard that Julius Caesar
Grew fat with feasting there.

MARK ANTONY

You have heard much.

POMPEY

I have fair meanings, sir.

MARK ANTONY

And fair words to them.

POMPEY

Then so much have I heard:
And I have heard, Apollodorus carried—

DOMITIUS ENOBARBUS

No more of that: he did so.

POMPEY

What, I pray you?

DOMITIUS ENOBARBUS

A certain queen to Caesar in a mattress.

POMPEY

I know thee now: how farest thou, soldier?

DOMITIUS ENOBARBUS

Well;
And well am like to do; for, I perceive,
Four feasts are toward.

POMPEY

Let me shake thy hand;
I never hated thee: I have seen thee fight,
When I have envied thy behavior.

DOMITIUS ENOBARBUS

Sir,
I never loved you much; but I ha’ praised ye,
When you have well deserved ten times as much
As I have said you did.

POMPEY

Enjoy thy plainness,
It nothing ill becomes thee.
Aboard my galley I invite you all:
Will you lead, lords?

OCTAVIUS CAESAR MARK ANTONY LEPIDUS

Show us the way, sir.

POMPEY

Come.

Exeunt all but MENAS and ENOBARBUS

MENAS

[Aside] Thy father, Pompey, would ne’er have
made this treaty.—You and I have known, sir.

DOMITIUS ENOBARBUS

At sea, I think.

MENAS

We have, sir.

DOMITIUS ENOBARBUS

You have done well by water.

MENAS

And you by land.

DOMITIUS ENOBARBUS

I will praise any man that will praise me; though it
cannot be denied what I have done by land.

MENAS

Nor what I have done by water.

DOMITIUS ENOBARBUS

Yes, something you can deny for your own
safety: you have been a great thief by sea.

MENAS

And you by land.

DOMITIUS ENOBARBUS

There I deny my land service. But give me your
hand, Menas: if our eyes had authority, here they
might take two thieves kissing.

MENAS

All men’s faces are true, whatsome’er their hands are.

DOMITIUS ENOBARBUS

But there is never a fair woman has a true face.

MENAS

No slander; they steal hearts.

DOMITIUS ENOBARBUS

We came hither to fight with you.

MENAS

For my part, I am sorry it is turned to a drinking.
Pompey doth this day laugh away his fortune.

DOMITIUS ENOBARBUS

If he do, sure, he cannot weep’t back again.

MENAS

You’ve said, sir. We looked not for Mark Antony
here: pray you, is he married to Cleopatra?

DOMITIUS ENOBARBUS

Caesar’s sister is called Octavia.

MENAS

True, sir; she was the wife of Caius Marcellus.

DOMITIUS ENOBARBUS

But she is now the wife of Marcus Antonius.

MENAS

Pray ye, sir?

DOMITIUS ENOBARBUS

‘Tis true.

MENAS

Then is Caesar and he for ever knit together.

DOMITIUS ENOBARBUS

If I were bound to divine of this unity, I would
not prophesy so.

MENAS

I think the policy of that purpose made more in the
marriage than the love of the parties.

DOMITIUS ENOBARBUS

I think so too. But you shall find, the band that
seems to tie their friendship together will be the
very strangler of their amity: Octavia is of a
holy, cold, and still conversation.

MENAS

Who would not have his wife so?

DOMITIUS ENOBARBUS

Not he that himself is not so; which is Mark Antony.
He will to his Egyptian dish again: then shall the
sighs of Octavia blow the fire up in Caesar; and, as
I said before, that which is the strength of their
amity shall prove the immediate author of their
variance. Antony will use his affection where it is:
he married but his occasion here.

MENAS

And thus it may be. Come, sir, will you aboard?
I have a health for you.

DOMITIUS ENOBARBUS

I shall take it, sir: we have used our throats in Egypt.

MENAS

Come, let’s away.

Exeunt

SCENE VII. On board POMPEY’s galley, off Misenum.

Music plays. Enter two or three Servants with a banquet

First Servant

Here they’ll be, man. Some o’ their plants are
ill-rooted already: the least wind i’ the world
will blow them down.

Second Servant

Lepidus is high-coloured.

First Servant

They have made him drink alms-drink.

Second Servant

As they pinch one another by the disposition, he
cries out ‘No more;’ reconciles them to his
entreaty, and himself to the drink.

First Servant

But it raises the greater war between him and
his discretion.

Second Servant

Why, this is to have a name in great men’s
fellowship: I had as lief have a reed that will do
me no service as a partisan I could not heave.

First Servant

To be called into a huge sphere, and not to be seen
to move in’t, are the holes where eyes should be,
which pitifully disaster the cheeks.

A sennet sounded. Enter OCTAVIUS CAESAR, MARK ANTONY, LEPIDUS, POMPEY, AGRIPPA, MECAENAS, DOMITIUS ENOBARBUS, MENAS, with other captains

MARK ANTONY

[To OCTAVIUS CAESAR] Thus do they, sir: they take
the flow o’ the Nile
By certain scales i’ the pyramid; they know,
By the height, the lowness, or the mean, if dearth
Or foison follow: the higher Nilus swells,
The more it promises: as it ebbs, the seedsman
Upon the slime and ooze scatters his grain,
And shortly comes to harvest.

LEPIDUS

You’ve strange serpents there.

MARK ANTONY

Ay, Lepidus.

LEPIDUS

Your serpent of Egypt is bred now of your mud by the
operation of your sun: so is your crocodile.

MARK ANTONY

They are so.

POMPEY

Sit,—and some wine! A health to Lepidus!

LEPIDUS

I am not so well as I should be, but I’ll ne’er out.

DOMITIUS ENOBARBUS

Not till you have slept; I fear me you’ll be in till then.

LEPIDUS

Nay, certainly, I have heard the Ptolemies’
pyramises are very goodly things; without
contradiction, I have heard that.

MENAS

[Aside to POMPEY] Pompey, a word.

POMPEY

[Aside to MENAS] Say in mine ear:
what is’t?

MENAS

[Aside to POMPEY] Forsake thy seat, I do beseech
thee, captain,
And hear me speak a word.

POMPEY

[Aside to MENAS] Forbear me till anon.
This wine for Lepidus!

LEPIDUS

What manner o’ thing is your crocodile?

MARK ANTONY

It is shaped, sir, like itself; and it is as broad
as it hath breadth: it is just so high as it is,
and moves with its own organs: it lives by that
which nourisheth it; and the elements once out of
it, it transmigrates.

LEPIDUS

What colour is it of?

MARK ANTONY

Of it own colour too.

LEPIDUS

‘Tis a strange serpent.

MARK ANTONY

‘Tis so. And the tears of it are wet.

OCTAVIUS CAESAR

Will this description satisfy him?

MARK ANTONY

With the health that Pompey gives him, else he is a
very epicure.

POMPEY

[Aside to MENAS] Go hang, sir, hang! Tell me of
that? away!
Do as I bid you. Where’s this cup I call’d for?

MENAS

[Aside to POMPEY] If for the sake of merit thou
wilt hear me,
Rise from thy stool.

POMPEY

[Aside to MENAS] I think thou’rt mad.
The matter?

Rises, and walks aside

MENAS

I have ever held my cap off to thy fortunes.

POMPEY

Thou hast served me with much faith. What’s else to say?
Be jolly, lords.

MARK ANTONY

These quick-sands, Lepidus,
Keep off them, for you sink.

MENAS

Wilt thou be lord of all the world?

POMPEY

What say’st thou?

MENAS

Wilt thou be lord of the whole world? That’s twice.

POMPEY

How should that be?

MENAS

But entertain it,
And, though thou think me poor, I am the man
Will give thee all the world.

POMPEY

Hast thou drunk well?

MENAS

Now, Pompey, I have kept me from the cup.
Thou art, if thou darest be, the earthly Jove:
Whate’er the ocean pales, or sky inclips,
Is thine, if thou wilt ha’t.

POMPEY

Show me which way.

MENAS

These three world-sharers, these competitors,
Are in thy vessel: let me cut the cable;
And, when we are put off, fall to their throats:
All there is thine.

POMPEY

Ah, this thou shouldst have done,
And not have spoke on’t! In me ’tis villany;
In thee’t had been good service. Thou must know,
‘Tis not my profit that does lead mine honour;
Mine honour, it. Repent that e’er thy tongue
Hath so betray’d thine act: being done unknown,
I should have found it afterwards well done;
But must condemn it now. Desist, and drink.

MENAS

[Aside] For this,
I’ll never follow thy pall’d fortunes more.
Who seeks, and will not take when once ’tis offer’d,
Shall never find it more.

POMPEY

This health to Lepidus!

MARK ANTONY

Bear him ashore. I’ll pledge it for him, Pompey.

DOMITIUS ENOBARBUS

Here’s to thee, Menas!

MENAS

Enobarbus, welcome!

POMPEY

Fill till the cup be hid.

DOMITIUS ENOBARBUS

There’s a strong fellow, Menas.

Pointing to the Attendant who carries off LEPIDUS

MENAS

Why?

DOMITIUS ENOBARBUS

A’ bears the third part of the world, man; see’st
not?

MENAS

The third part, then, is drunk: would it were all,
That it might go on wheels!

DOMITIUS ENOBARBUS

Drink thou; increase the reels.

MENAS

Come.

POMPEY

This is not yet an Alexandrian feast.

MARK ANTONY

It ripens towards it. Strike the vessels, ho?
Here is to Caesar!

OCTAVIUS CAESAR

I could well forbear’t.
It’s monstrous labour, when I wash my brain,
And it grows fouler.

MARK ANTONY

Be a child o’ the time.

OCTAVIUS CAESAR

Possess it, I’ll make answer:
But I had rather fast from all four days
Than drink so much in one.

DOMITIUS ENOBARBUS

Ha, my brave emperor!

To MARK ANTONY
Shall we dance now the Egyptian Bacchanals,
And celebrate our drink?

POMPEY

Let’s ha’t, good soldier.

MARK ANTONY

Come, let’s all take hands,
Till that the conquering wine hath steep’d our sense
In soft and delicate Lethe.

DOMITIUS ENOBARBUS

All take hands.
Make battery to our ears with the loud music:
The while I’ll place you: then the boy shall sing;
The holding every man shall bear as loud
As his strong sides can volley.

Music plays. DOMITIUS ENOBARBUS places them hand in hand
THE SONG.
Come, thou monarch of the vine,
Plumpy Bacchus with pink eyne!
In thy fats our cares be drown’d,
With thy grapes our hairs be crown’d:
Cup us, till the world go round,
Cup us, till the world go round!

OCTAVIUS CAESAR

What would you more? Pompey, good night. Good brother,
Let me request you off: our graver business
Frowns at this levity. Gentle lords, let’s part;
You see we have burnt our cheeks: strong Enobarb
Is weaker than the wine; and mine own tongue
Splits what it speaks: the wild disguise hath almost
Antick’d us all. What needs more words? Good night.
Good Antony, your hand.

POMPEY

I’ll try you on the shore.

MARK ANTONY

And shall, sir; give’s your hand.

POMPEY

O Antony,
You have my father’s house,—But, what? we are friends.
Come, down into the boat.

DOMITIUS ENOBARBUS

Take heed you fall not.

Exeunt all but DOMITIUS ENOBARBUS and MENAS
Menas, I’ll not on shore.

MENAS

No, to my cabin.
These drums! these trumpets, flutes! what!
Let Neptune hear we bid a loud farewell
To these great fellows: sound and be hang’d, sound out!

Sound a flourish, with drums

DOMITIUS ENOBARBUS

Ho! says a’ There’s my cap.

MENAS

Ho! Noble captain, come.

Exeunt

ACT III
SCENE I. A plain in Syria.

Enter VENTIDIUS as it were in triumph, with SILIUS, and other Romans, Officers, and Soldiers; the dead body of PACORUS borne before him

VENTIDIUS

Now, darting Parthia, art thou struck; and now
Pleased fortune does of Marcus Crassus’ death
Make me revenger. Bear the king’s son’s body
Before our army. Thy Pacorus, Orodes,
Pays this for Marcus Crassus.

SILIUS

Noble Ventidius,
Whilst yet with Parthian blood thy sword is warm,
The fugitive Parthians follow; spur through Media,
Mesopotamia, and the shelters whither
The routed fly: so thy grand captain Antony
Shall set thee on triumphant chariots and
Put garlands on thy head.

VENTIDIUS

O Silius, Silius,
I have done enough; a lower place, note well,
May make too great an act: for learn this, Silius;
Better to leave undone, than by our deed
Acquire too high a fame when him we serve’s away.
Caesar and Antony have ever won
More in their officer than person: Sossius,
One of my place in Syria, his lieutenant,
For quick accumulation of renown,
Which he achieved by the minute, lost his favour.
Who does i’ the wars more than his captain can
Becomes his captain’s captain: and ambition,
The soldier’s virtue, rather makes choice of loss,
Than gain which darkens him.
I could do more to do Antonius good,
But ‘twould offend him; and in his offence
Should my performance perish.

SILIUS

Thou hast, Ventidius,
that
Without the which a soldier, and his sword,
Grants scarce distinction. Thou wilt write to Antony!

VENTIDIUS

I’ll humbly signify what in his name,
That magical word of war, we have effected;
How, with his banners and his well-paid ranks,
The ne’er-yet-beaten horse of Parthia
We have jaded out o’ the field.

SILIUS

Where is he now?

VENTIDIUS

He purposeth to Athens: whither, with what haste
The weight we must convey with’s will permit,
We shall appear before him. On there; pass along!

Exeunt

SCENE II. Rome. An ante-chamber in OCTAVIUS CAESAR’s house.

Enter AGRIPPA at one door, DOMITIUS ENOBARBUS at another

AGRIPPA

What, are the brothers parted?

DOMITIUS ENOBARBUS

They have dispatch’d with Pompey, he is gone;
The other three are sealing. Octavia weeps
To part from Rome; Caesar is sad; and Lepidus,
Since Pompey’s feast, as Menas says, is troubled
With the green sickness.

AGRIPPA

‘Tis a noble Lepidus.

DOMITIUS ENOBARBUS

A very fine one: O, how he loves Caesar!

AGRIPPA

Nay, but how dearly he adores Mark Antony!

DOMITIUS ENOBARBUS

Caesar? Why, he’s the Jupiter of men.

AGRIPPA

What’s Antony? The god of Jupiter.

DOMITIUS ENOBARBUS

Spake you of Caesar? How! the non-pareil!

AGRIPPA

O Antony! O thou Arabian bird!

DOMITIUS ENOBARBUS

Would you praise Caesar, say ‘Caesar:’ go no further.

AGRIPPA

Indeed, he plied them both with excellent praises.

DOMITIUS ENOBARBUS

But he loves Caesar best; yet he loves Antony:
Ho! hearts, tongues, figures, scribes, bards,
poets, cannot
Think, speak, cast, write, sing, number, ho!
His love to Antony. But as for Caesar,
Kneel down, kneel down, and wonder.

AGRIPPA

Both he loves.

DOMITIUS ENOBARBUS

They are his shards, and he their beetle.

Trumpets within
So;
This is to horse. Adieu, noble Agrippa.

AGRIPPA

Good fortune, worthy soldier; and farewell.

Enter OCTAVIUS CAESAR, MARK ANTONY, LEPIDUS, and OCTAVIA

MARK ANTONY

No further, sir.

OCTAVIUS CAESAR

You take from me a great part of myself;
Use me well in ‘t. Sister, prove such a wife
As my thoughts make thee, and as my farthest band
Shall pass on thy approof. Most noble Antony,
Let not the piece of virtue, which is set
Betwixt us as the cement of our love,
To keep it builded, be the ram to batter
The fortress of it; for better might we
Have loved without this mean, if on both parts
This be not cherish’d.

MARK ANTONY

Make me not offended
In your distrust.

OCTAVIUS CAESAR

I have said.

MARK ANTONY

You shall not find,
Though you be therein curious, the least cause
For what you seem to fear: so, the gods keep you,
And make the hearts of Romans serve your ends!
We will here part.

OCTAVIUS CAESAR

Farewell, my dearest sister, fare thee well:
The elements be kind to thee, and make
Thy spirits all of comfort! fare thee well.

OCTAVIA

My noble brother!

MARK ANTONY

The April ‘s in her eyes: it is love’s spring,
And these the showers to bring it on. Be cheerful.

OCTAVIA

Sir, look well to my husband’s house; and—

OCTAVIUS CAESAR

What, Octavia?

OCTAVIA

I’ll tell you in your ear.

MARK ANTONY

Her tongue will not obey her heart, nor can
Her heart inform her tongue,—the swan’s
down-feather,
That stands upon the swell at full of tide,
And neither way inclines.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside to AGRIPPA] Will Caesar weep?

AGRIPPA

[Aside to DOMITIUS ENOBARBUS] He has a cloud in ‘s face.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside to AGRIPPA] He were the worse for that,
were he a horse;
So is he, being a man.

AGRIPPA

[Aside to DOMITIUS ENOBARBUS] Why, Enobarbus,
When Antony found Julius Caesar dead,
He cried almost to roaring; and he wept
When at Philippi he found Brutus slain.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside to AGRIPPA] That year, indeed, he was
troubled with a rheum;
What willingly he did confound he wail’d,
Believe’t, till I wept too.

OCTAVIUS CAESAR

No, sweet Octavia,
You shall hear from me still; the time shall not
Out-go my thinking on you.

MARK ANTONY

Come, sir, come;
I’ll wrestle with you in my strength of love:
Look, here I have you; thus I let you go,
And give you to the gods.

OCTAVIUS CAESAR

Adieu; be happy!

LEPIDUS

Let all the number of the stars give light
To thy fair way!

OCTAVIUS CAESAR

Farewell, fa rewell!

Kisses OCTAVIA

MARK ANTONY

Farewell!

Trumpets sound. Exeunt

SCENE III. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, IRAS, and ALEXAS

CLEOPATRA

Where is the fellow?

ALEXAS

Half afeard to come.

CLEOPATRA

Go to, go to.

Enter the Messenger as before
Come hither, sir.

ALEXAS

Good majesty,
Herod of Jewry dare not look upon you
But when you are well pleased.

CLEOPATRA

That Herod’s head
I’ll have: but how, when Antony is gone
Through whom I might command it? Come thou near.

Messenger

Most gracious majesty,—

CLEOPATRA

Didst thou behold Octavia?

Messenger

Ay, dread queen.

CLEOPATRA

Where?

Messenger

Madam, in Rome;
I look’d her in the face, and saw her led
Between her brother and Mark Antony.

CLEOPATRA

Is she as tall as me?

Messenger

She is not, madam.

CLEOPATRA

Didst hear her speak? is she shrill-tongued or low?

Messenger

Madam, I heard her speak; she is low-voiced.

CLEOPATRA

That’s not so good: he cannot like her long.

CHARMIAN

Like her! O Isis! ’tis impossible.

CLEOPATRA

I think so, Charmian: dull of tongue, and dwarfish!
What majesty is in her gait? Remember,
If e’er thou look’dst on majesty.

Messenger

She creeps:
Her motion and her station are as one;
She shows a body rather than a life,
A statue than a breather.

CLEOPATRA

Is this certain?

Messenger

Or I have no observance.

CHARMIAN

Three in Egypt
Cannot make better note.

CLEOPATRA

He’s very knowing;
I do perceive’t: there’s nothing in her yet:
The fellow has good judgment.

CHARMIAN

Excellent.

CLEOPATRA

Guess at her years, I prithee.

Messenger

Madam,
She was a widow,—

CLEOPATRA

Widow! Charmian, hark.

Messenger

And I do think she’s thirty.

CLEOPATRA

Bear’st thou her face in mind? is’t long or round?

Messenger

Round even to faultiness.

CLEOPATRA

For the most part, too, they are foolish that are so.
Her hair, what colour?

Messenger

Brown, madam: and her forehead
As low as she would wish it.

CLEOPATRA

There’s gold for thee.
Thou must not take my former sharpness ill:
I will employ thee back again; I find thee
Most fit for business: go make thee ready;
Our letters are prepared.

Exit Messenger

CHARMIAN

A proper man.

CLEOPATRA

Indeed, he is so: I repent me much
That so I harried him. Why, methinks, by him,
This creature’s no such thing.

CHARMIAN

Nothing, madam.

CLEOPATRA

The man hath seen some majesty, and should know.

CHARMIAN

Hath he seen majesty? Isis else defend,
And serving you so long!

CLEOPATRA

I have one thing more to ask him yet, good Charmian:
But ’tis no matter; thou shalt bring him to me
Where I will write. All may be well enough.

CHARMIAN

I warrant you, madam.

Exeunt

SCENE IV. Athens. A room in MARK ANTONY’s house.

Enter MARK ANTONY and OCTAVIA

MARK ANTONY

Nay, nay, Octavia, not only that,—
That were excusable, that, and thousands more
Of semblable import,—but he hath waged
New wars ‘gainst Pompey; made his will, and read it
To public ear:
Spoke scantly of me: when perforce he could not
But pay me terms of honour, cold and sickly
He vented them; most narrow measure lent me:
When the best hint was given him, he not took’t,
Or did it from his teeth.

OCTAVIA

O my good lord,
Believe not all; or, if you must believe,
Stomach not all. A more unhappy lady,
If this division chance, ne’er stood between,
Praying for both parts:
The good gods me presently,
When I shall pray, ‘O bless my lord and husband!’
Undo that prayer, by crying out as loud,
‘O, bless my brother!’ Husband win, win brother,
Prays, and destroys the prayer; no midway
‘Twixt these extremes at all.

MARK ANTONY

Gentle Octavia,
Let your best love draw to that point, which seeks
Best to preserve it: if I lose mine honour,
I lose myself: better I were not yours
Than yours so branchless. But, as you requested,
Yourself shall go between ‘s: the mean time, lady,
I’ll raise the preparation of a war
Shall stain your brother: make your soonest haste;
So your desires are yours.

OCTAVIA

Thanks to my lord.
The Jove of power make me most weak, most weak,
Your reconciler! Wars ‘twixt you twain would be
As if the world should cleave, and that slain men
Should solder up the rift.

MARK ANTONY

When it appears to you where this begins,
Turn your displeasure that way: for our faults
Can never be so equal, that your love
Can equally move with them. Provide your going;
Choose your own company, and command what cost
Your heart has mind to.

Exeunt

SCENE V. The same. Another room.

Enter DOMITIUS ENOBARBUS and EROS, meeting

DOMITIUS ENOBARBUS

How now, friend Eros!

EROS

There’s strange news come, sir.

DOMITIUS ENOBARBUS

What, man?

EROS

Caesar and Lepidus have made wars upon Pompey.

DOMITIUS ENOBARBUS

This is old: what is the success?

EROS

Caesar, having made use of him in the wars ‘gainst
Pompey, presently denied him rivality; would not let
him partake in the glory of the action: and not
resting here, accuses him of letters he had formerly
wrote to Pompey; upon his own appeal, seizes him: so
the poor third is up, till death enlarge his confine.

DOMITIUS ENOBARBUS

Then, world, thou hast a pair of chaps, no more;
And throw between them all the food thou hast,
They’ll grind the one the other. Where’s Antony?

EROS

He’s walking in the garden—thus; and spurns
The rush that lies before him; cries, ‘Fool Lepidus!’
And threats the throat of that his officer
That murder’d Pompey.

DOMITIUS ENOBARBUS

Our great navy’s rigg’d.

EROS

For Italy and Caesar. More, Domitius;
My lord desires you presently: my news
I might have told hereafter.

DOMITIUS ENOBARBUS

‘Twill be naught:
But let it be. Bring me to Antony.

EROS

Come, sir.

Exeunt

SCENE VI. Rome. OCTAVIUS CAESAR’s house.

Enter OCTAVIUS CAESAR, AGRIPPA, and MECAENAS

OCTAVIUS CAESAR

Contemning Rome, he has done all this, and more,
In Alexandria: here’s the manner of ‘t:
I’ the market-place, on a tribunal silver’d,
Cleopatra and himself in chairs of gold
Were publicly enthroned: at the feet sat
Caesarion, whom they call my father’s son,
And all the unlawful issue that their lust
Since then hath made between them. Unto her
He gave the stablishment of Egypt; made her
Of lower Syria, Cyprus, Lydia,
Absolute queen.

MECAENAS

This in the public eye?

OCTAVIUS CAESAR

I’ the common show-place, where they exercise.
His sons he there proclaim’d the kings of kings:
Great Media, Parthia, and Armenia.
He gave to Alexander; to Ptolemy he assign’d
Syria, Cilicia, and Phoenicia: she
In the habiliments of the goddess Isis
That day appear’d; and oft before gave audience,
As ’tis reported, so.

MECAENAS

Let Rome be thus Inform’d.

AGRIPPA

Who, queasy with his insolence
Already, will their good thoughts call from him.

OCTAVIUS CAESAR

The people know it; and have now received
His accusations.

AGRIPPA

Who does he accuse?

OCTAVIUS CAESAR

Caesar: and that, having in Sicily
Sextus Pompeius spoil’d, we had not rated him
His part o’ the isle: then does he say, he lent me
Some shipping unrestored: lastly, he frets
That Lepidus of the triumvirate
Should be deposed; and, being, that we detain
All his revenue.

AGRIPPA

Sir, this should be answer’d.

OCTAVIUS CAESAR

‘Tis done already, and the messenger gone.
I have told him, Lepidus was grown too cruel;
That he his high authority abused,
And did deserve his change: for what I have conquer’d,
I grant him part; but then, in his Armenia,
And other of his conquer’d kingdoms, I
Demand the like.

MECAENAS

He’ll never yield to that.

OCTAVIUS CAESAR

Nor must not then be yielded to in this.

Enter OCTAVIA with her train

OCTAVIA

Hail, Caesar, and my lord! hail, most dear Caesar!

OCTAVIUS CAESAR

That ever I should call thee castaway!

OCTAVIA

You have not call’d me so, nor have you cause.

OCTAVIUS CAESAR

Why have you stol’n upon us thus! You come not
Like Caesar’s sister: the wife of Antony
Should have an army for an usher, and
The neighs of horse to tell of her approach
Long ere she did appear; the trees by the way
Should have borne men; and expectation fainted,
Longing for what it had not; nay, the dust
Should have ascended to the roof of heaven,
Raised by your populous troops: but you are come
A market-maid to Rome; and have prevented
The ostentation of our love, which, left unshown,
Is often left unloved; we should have met you
By sea and land; supplying every stage
With an augmented greeting.

OCTAVIA

Good my lord,
To come thus was I not constrain’d, but did
On my free will. My lord, Mark Antony,
Hearing that you prepared for war, acquainted
My grieved ear withal; whereon, I begg’d
His pardon for return.

OCTAVIUS CAESAR

Which soon he granted,
Being an obstruct ‘tween his lust and him.

OCTAVIA

Do not say so, my lord.

OCTAVIUS CAESAR

I have eyes upon him,
And his affairs come to me on the wind.
Where is he now?

OCTAVIA

My lord, in Athens.

OCTAVIUS CAESAR

No, my most wronged sister; Cleopatra
Hath nodded him to her. He hath given his empire
Up to a whore; who now are levying
The kings o’ the earth for war; he hath assembled
Bocchus, the king of Libya; Archelaus,
Of Cappadocia; Philadelphos, king
Of Paphlagonia; the Thracian king, Adallas;
King Malchus of Arabia; King of Pont;
Herod of Jewry; Mithridates, king
Of Comagene; Polemon and Amyntas,
The kings of Mede and Lycaonia,
With a more larger list of sceptres.

OCTAVIA

Ay me, most wretched,
That have my heart parted betwixt two friends
That do afflict each other!

OCTAVIUS CAESAR

Welcome hither:
Your letters did withhold our breaking forth;
Till we perceived, both how you were wrong led,
And we in negligent danger. Cheer your heart;
Be you not troubled with the time, which drives
O’er your content these strong necessities;
But let determined things to destiny
Hold unbewail’d their way. Welcome to Rome;
Nothing more dear to me. You are abused
Beyond the mark of thought: and the high gods,
To do you justice, make them ministers
Of us and those that love you. Best of comfort;
And ever welcome to us.

AGRIPPA

Welcome, lady.

MECAENAS

Welcome, dear madam.
Each heart in Rome does love and pity you:
Only the adulterous Antony, most large
In his abominations, turns you off;
And gives his potent regiment to a trull,
That noises it against us.

OCTAVIA

Is it so, sir?

OCTAVIUS CAESAR

Most certain. Sister, welcome: pray you,
Be ever known to patience: my dear’st sister!

Exeunt

SCENE VII. Near Actium. MARK ANTONY’s camp.

Enter CLEOPATRA and DOMITIUS ENOBARBUS

CLEOPATRA

I will be even with thee, doubt it not.

DOMITIUS ENOBARBUS

But why, why, why?

CLEOPATRA

Thou hast forspoke my being in these wars,
And say’st it is not fit.

DOMITIUS ENOBARBUS

Well, is it, is it?

CLEOPATRA

If not denounced against us, why should not we
Be there in person?

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] Well, I could reply:
If we should serve with horse and mares together,
The horse were merely lost; the mares would bear
A soldier and his horse.

CLEOPATRA

What is’t you say?

DOMITIUS ENOBARBUS

Your presence needs must puzzle Antony;
Take from his heart, take from his brain,
from’s time,
What should not then be spared. He is already
Traduced for levity; and ’tis said in Rome
That Photinus an eunuch and your maids
Manage this war.

CLEOPATRA

Sink Rome, and their tongues rot
That speak against us! A charge we bear i’ the war,
And, as the president of my kingdom, will
Appear there for a man. Speak not against it:
I will not stay behind.

DOMITIUS ENOBARBUS

Nay, I have done.
Here comes the emperor.

Enter MARK ANTONY and CANIDIUS

MARK ANTONY

Is it not strange, Canidius,
That from Tarentum and Brundusium
He could so quickly cut the Ionian sea,
And take in Toryne? You have heard on’t, sweet?

CLEOPATRA

Celerity is never more admired
Than by the negligent.

MARK ANTONY

A good rebuke,
Which might have well becomed the best of men,
To taunt at slackness. Canidius, we
Will fight with him by sea.

CLEOPATRA

By sea! what else?

CANIDIUS

Why will my lord do so?

MARK ANTONY

For that he dares us to’t.

DOMITIUS ENOBARBUS

So hath my lord dared him to single fight.

CANIDIUS

Ay, and to wage this battle at Pharsalia.
Where Caesar fought with Pompey: but these offers,
Which serve not for his vantage, be shakes off;
And so should you.

DOMITIUS ENOBARBUS

Your ships are not well mann’d;
Your mariners are muleters, reapers, people
Ingross’d by swift impress; in Caesar’s fleet
Are those that often have ‘gainst Pompey fought:
Their ships are yare; yours, heavy: no disgrace
Shall fall you for refusing him at sea,
Being prepared for land.

MARK ANTONY

By sea, by sea.

DOMITIUS ENOBARBUS

Most worthy sir, you therein throw away
The absolute soldiership you have by land;
Distract your army, which doth most consist
Of war-mark’d footmen; leave unexecuted
Your own renowned knowledge; quite forego
The way which promises assurance; and
Give up yourself merely to chance and hazard,
From firm security.

MARK ANTONY

I’ll fight at sea.

CLEOPATRA

I have sixty sails, Caesar none better.

MARK ANTONY

Our overplus of shipping will we burn;
And, with the rest full-mann’d, from the head of Actium
Beat the approaching Caesar. But if we fail,
We then can do’t at land.

Enter a Messenger
Thy business?

Messenger

The news is true, my lord; he is descried;
Caesar has taken Toryne.

MARK ANTONY

Can he be there in person? ’tis impossible;
Strange that power should be. Canidius,
Our nineteen legions thou shalt hold by land,
And our twelve thousand horse. We’ll to our ship:
Away, my Thetis!

Enter a Soldier
How now, worthy soldier?

Soldier

O noble emperor, do not fight by sea;
Trust not to rotten planks: do you misdoubt
This sword and these my wounds? Let the Egyptians
And the Phoenicians go a-ducking; we
Have used to conquer, standing on the earth,
And fighting foot to foot.

MARK ANTONY

Well, well: away!

Exeunt MARK ANTONY, QUEEN CLEOPATRA, and DOMITIUS ENOBARBUS

Soldier

By Hercules, I think I am i’ the right.

CANIDIUS

Soldier, thou art: but his whole action grows
Not in the power on’t: so our leader’s led,
And we are women’s men.

Soldier

You keep by land
The legions and the horse whole, do you not?

CANIDIUS

Marcus Octavius, Marcus Justeius,
Publicola, and Caelius, are for sea:
But we keep whole by land. This speed of Caesar’s
Carries beyond belief.

Soldier

While he was yet in Rome,
His power went out in such distractions as
Beguiled all spies.

CANIDIUS

Who’s his lieutenant, hear you?

Soldier

They say, one Taurus.

CANIDIUS

Well I know the man.

Enter a Messenger

Messenger

The emperor calls Canidius.

CANIDIUS

With news the time’s with labour, and throes forth,
Each minute, some.

Exeunt

SCENE VIII. A plain near Actium.

Enter OCTAVIUS CAESAR, and TAURUS, with his army, marching

OCTAVIUS CAESAR

Taurus!

TAURUS

My lord?

OCTAVIUS CAESAR

Strike not by land; keep whole: provoke not battle,
Till we have done at sea. Do not exceed
The prescript of this scroll: our fortune lies
Upon this jump.

Exeunt

SCENE IX. Another part of the plain.

Enter MARK ANTONY and DOMITIUS ENOBARBUS

MARK ANTONY

Set we our squadrons on yond side o’ the hill,
In eye of Caesar’s battle; from which place
We may the number of the ships behold,
And so proceed accordingly.

Exeunt

SCENE X. Another part of the plain.

CANIDIUS marcheth with his land army one way over the stage; and TAURUS, the lieutenant of OCTAVIUS CAESAR, the other way. After their going in, is heard the noise of a sea-fight

Alarum. Enter DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

Naught, naught all, naught! I can behold no longer:
The Antoniad, the Egyptian admiral,
With all their sixty, fly and turn the rudder:
To see’t mine eyes are blasted.

Enter SCARUS

SCARUS

Gods and goddesses,
All the whole synod of them!

DOMITIUS ENOBARBUS

What’s thy passion!

SCARUS

The greater cantle of the world is lost
With very ignorance; we have kiss’d away
Kingdoms and provinces.

DOMITIUS ENOBARBUS

How appears the fight?

SCARUS

On our side like the token’d pestilence,
Where death is sure. Yon ribaudred nag of Egypt,—
Whom leprosy o’ertake!—i’ the midst o’ the fight,
When vantage like a pair of twins appear’d,
Both as the same, or rather ours the elder,
The breese upon her, like a cow in June,
Hoists sails and flies.

DOMITIUS ENOBARBUS

That I beheld:
Mine eyes did sicken at the sight, and could not
Endure a further view.

SCARUS

She once being loof’d,
The noble ruin of her magic, Antony,
Claps on his sea-wing, and, like a doting mallard,
Leaving the fight in height, flies after her:
I never saw an action of such shame;
Experience, manhood, honour, ne’er before
Did violate so itself.

DOMITIUS ENOBARBUS

Alack, alack!

Enter CANIDIUS

CANIDIUS

Our fortune on the sea is out of breath,
And sinks most lamentably. Had our general
Been what he knew himself, it had gone well:
O, he has given example for our flight,
Most grossly, by his own!

DOMITIUS ENOBARBUS

Ay, are you thereabouts?
Why, then, good night indeed.

CANIDIUS

Toward Peloponnesus are they fled.

SCARUS

‘Tis easy to’t; and there I will attend
What further comes.

CANIDIUS

To Caesar will I render
My legions and my horse: six kings already
Show me the way of yielding.

DOMITIUS ENOBARBUS

I’ll yet follow
The wounded chance of Antony, though my reason
Sits in the wind against me.

Exeunt

SCENE XI. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter MARK ANTONY with Attendants

MARK ANTONY

Hark! the land bids me tread no more upon’t;
It is ashamed to bear me! Friends, come hither:
I am so lated in the world, that I
Have lost my way for ever: I have a ship
Laden with gold; take that, divide it; fly,
And make your peace with Caesar.

All

Fly! not we.

MARK ANTONY

I have fled myself; and have instructed cowards
To run and show their shoulders. Friends, be gone;
I have myself resolved upon a course
Which has no need of you; be gone:
My treasure’s in the harbour, take it. O,
I follow’d that I blush to look upon:
My very hairs do mutiny; for the white
Reprove the brown for rashness, and they them
For fear and doting. Friends, be gone: you shall
Have letters from me to some friends that will
Sweep your way for you. Pray you, look not sad,
Nor make replies of loathness: take the hint
Which my despair proclaims; let that be left
Which leaves itself: to the sea-side straightway:
I will possess you of that ship and treasure.
Leave me, I pray, a little: pray you now:
Nay, do so; for, indeed, I have lost command,
Therefore I pray you: I’ll see you by and by.

Sits down

Enter CLEOPATRA led by CHARMIAN and IRAS; EROS following

EROS

Nay, gentle madam, to him, comfort him.

IRAS

Do, most dear queen.

CHARMIAN

Do! why: what else?

CLEOPATRA

Let me sit down. O Juno!

MARK ANTONY

No, no, no, no, no.

EROS

See you here, sir?

MARK ANTONY

O fie, fie, fie!

CHARMIAN

Madam!

IRAS

Madam, O good empress!

EROS

Sir, sir,—

MARK ANTONY

Yes, my lord, yes; he at Philippi kept
His sword e’en like a dancer; while I struck
The lean and wrinkled Cassius; and ’twas I
That the mad Brutus ended: he alone
Dealt on lieutenantry, and no practise had
In the brave squares of war: yet now—No matter.

CLEOPATRA

Ah, stand by.

EROS

The queen, my lord, the queen.

IRAS

Go to him, madam, speak to him:
He is unqualitied with very shame.

CLEOPATRA

Well then, sustain him: O!

EROS

Most noble sir, arise; the queen approaches:
Her head’s declined, and death will seize her, but
Your comfort makes the rescue.

MARK ANTONY

I have offended reputation,
A most unnoble swerving.

EROS

Sir, the queen.

MARK ANTONY

O, whither hast thou led me, Egypt? See,
How I convey my shame out of thine eyes
By looking back what I have left behind
‘Stroy’d in dishonour.

CLEOPATRA

O my lord, my lord,
Forgive my fearful sails! I little thought
You would have follow’d.

MARK ANTONY

Egypt, thou knew’st too well
My heart was to thy rudder tied by the strings,
And thou shouldst tow me after: o’er my spirit
Thy full supremacy thou knew’st, and that
Thy beck might from the bidding of the gods
Command me.

CLEOPATRA

O, my pardon!

MARK ANTONY

Now I must
To the young man send humble treaties, dodge
And palter in the shifts of lowness; who
With half the bulk o’ the world play’d as I pleased,
Making and marring fortunes. You did know
How much you were my conqueror; and that
My sword, made weak by my affection, would
Obey it on all cause.

CLEOPATRA

Pardon, pardon!

MARK ANTONY

Fall not a tear, I say; one of them rates
All that is won and lost: give me a kiss;
Even this repays me. We sent our schoolmaster;
Is he come back? Love, I am full of lead.
Some wine, within there, and our viands! Fortune knows
We scorn her most when most she offers blows.

Exeunt

SCENE XII. Egypt. OCTAVIUS CAESAR’s camp.

Enter OCTAVIUS CAESAR, DOLABELLA, THYREUS, with others

OCTAVIUS CAESAR

Let him appear that’s come from Antony.
Know you him?

DOLABELLA

Caesar, ’tis his schoolmaster:
An argument that he is pluck’d, when hither
He sends so poor a pinion off his wing,
Which had superfluous kings for messengers
Not many moons gone by.

Enter EUPHRONIUS, ambassador from MARK ANTONY

OCTAVIUS CAESAR

Approach, and speak.

EUPHRONIUS

Such as I am, I come from Antony:
I was of late as petty to his ends
As is the morn-dew on the myrtle-leaf
To his grand sea.

OCTAVIUS CAESAR

Be’t so: declare thine office.

EUPHRONIUS

Lord of his fortunes he salutes thee, and
Requires to live in Egypt: which not granted,
He lessens his requests; and to thee sues
To let him breathe between the heavens and earth,
A private man in Athens: this for him.
Next, Cleopatra does confess thy greatness;
Submits her to thy might; and of thee craves
The circle of the Ptolemies for her heirs,
Now hazarded to thy grace.

OCTAVIUS CAESAR

For Antony,
I have no ears to his request. The queen
Of audience nor desire shall fail, so she
From Egypt drive her all-disgraced friend,
Or take his life there: this if she perform,
She shall not sue unheard. So to them both.

EUPHRONIUS

Fortune pursue thee!

OCTAVIUS CAESAR

Bring him through the bands.

Exit EUPHRONIUS

To THYREUS
From Antony win Cleopatra: promise,
And in our name, what she requires; add more,
From thine invention, offers: women are not
In their best fortunes strong; but want will perjure
The ne’er touch’d vestal: try thy cunning, Thyreus;
Make thine own edict for thy pains, which we
Will answer as a law.

THYREUS

Caesar, I go.

OCTAVIUS CAESAR

Observe how Antony becomes his flaw,
And what thou think’st his very action speaks
In every power that moves.

THYREUS

Caesar, I shall.

Exeunt

SCENE XIII. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter CLEOPATRA, DOMITIUS ENOBARBUS, CHARMIAN, and IRAS

CLEOPATRA

What shall we do, Enobarbus?

DOMITIUS ENOBARBUS

Think, and die.

CLEOPATRA

Is Antony or we in fault for this?

DOMITIUS ENOBARBUS

Antony only, that would make his will
Lord of his reason. What though you fled
From that great face of war, whose several ranges
Frighted each other? why should he follow?
The itch of his affection should not then
Have nick’d his captainship; at such a point,
When half to half the world opposed, he being
The meered question: ’twas a shame no less
Than was his loss, to course your flying flags,
And leave his navy gazing.

CLEOPATRA

Prithee, peace.

Enter MARK ANTONY with EUPHRONIUS, the Ambassador

MARK ANTONY

Is that his answer?

EUPHRONIUS

Ay, my lord.

MARK ANTONY

The queen shall then have courtesy, so she
Will yield us up.

EUPHRONIUS

He says so.

MARK ANTONY

Let her know’t.
To the boy Caesar send this grizzled head,
And he will fill thy wishes to the brim
With principalities.

CLEOPATRA

That head, my lord?

MARK ANTONY

To him again: tell him he wears the rose
Of youth upon him; from which the world should note
Something particular: his coin, ships, legions,
May be a coward’s; whose ministers would prevail
Under the service of a child as soon
As i’ the command of Caesar: I dare him therefore
To lay his gay comparisons apart,
And answer me declined, sword against sword,
Ourselves alone. I’ll write it: follow me.

Exeunt MARK ANTONY and EUPHRONIUS

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] Yes, like enough, high-battled Caesar will
Unstate his happiness, and be staged to the show,
Against a sworder! I see men’s judgments are
A parcel of their fortunes; and things outward
Do draw the inward quality after them,
To suffer all alike. That he should dream,
Knowing all measures, the full Caesar will
Answer his emptiness! Caesar, thou hast subdued
His judgment too.

Enter an Attendant

Attendant

A messenger from CAESAR.

CLEOPATRA

What, no more ceremony? See, my women!
Against the blown rose may they stop their nose
That kneel’d unto the buds. Admit him, sir.

Exit Attendant

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] Mine honesty and I begin to square.
The loyalty well held to fools does make
Our faith mere folly: yet he that can endure
To follow with allegiance a fall’n lord
Does conquer him that did his master conquer
And earns a place i’ the story.

Enter THYREUS

CLEOPATRA

Caesar’s will?

THYREUS

Hear it apart.

CLEOPATRA

None but friends: say boldly.

THYREUS

So, haply, are they friends to Antony.

DOMITIUS ENOBARBUS

He needs as many, sir, as Caesar has;
Or needs not us. If Caesar please, our master
Will leap to be his friend: for us, you know,
Whose he is we are, and that is, Caesar’s.

THYREUS

So.
Thus then, thou most renown’d: Caesar entreats,
Not to consider in what case thou stand’st,
Further than he is Caesar.

CLEOPATRA

Go on: right royal.

THYREUS

He knows that you embrace not Antony
As you did love, but as you fear’d him.

CLEOPATRA

O!

THYREUS

The scars upon your honour, therefore, he
Does pity, as constrained blemishes,
Not as deserved.

CLEOPATRA

He is a god, and knows
What is most right: mine honour was not yielded,
But conquer’d merely.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] To be sure of that,
I will ask Antony. Sir, sir, thou art so leaky,
That we must leave thee to thy sinking, for
Thy dearest quit thee.

Exit

THYREUS

Shall I say to Caesar
What you require of him? for he partly begs
To be desired to give. It much would please him,
That of his fortunes you should make a staff
To lean upon: but it would warm his spirits,
To hear from me you had left Antony,
And put yourself under his shrowd,
The universal landlord.

CLEOPATRA

What’s your name?

THYREUS

My name is Thyreus.

CLEOPATRA

Most kind messenger,
Say to great Caesar this: in deputation
I kiss his conquering hand: tell him, I am prompt
To lay my crown at ‘s feet, and there to kneel:
Tell him from his all-obeying breath I hear
The doom of Egypt.

THYREUS

‘Tis your noblest course.
Wisdom and fortune combating together,
If that the former dare but what it can,
No chance may shake it. Give me grace to lay
My duty on your hand.

CLEOPATRA

Your Caesar’s father oft,
When he hath mused of taking kingdoms in,
Bestow’d his lips on that unworthy place,
As it rain’d kisses.

Re-enter MARK ANTONY and DOMITIUS ENOBARBUS

MARK ANTONY

Favours, by Jove that thunders!
What art thou, fellow?

THYREUS

One that but performs
The bidding of the fullest man, and worthiest
To have command obey’d.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] You will be whipp’d.

MARK ANTONY

Approach, there! Ah, you kite! Now, gods
and devils!
Authority melts from me: of late, when I cried ‘Ho!’
Like boys unto a muss, kings would start forth,
And cry ‘Your will?’ Have you no ears? I am
Antony yet.

Enter Attendants
Take hence this Jack, and whip him.

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside] ‘Tis better playing with a lion’s whelp
Than with an old one dying.

MARK ANTONY

Moon and stars!
Whip him. Were’t twenty of the greatest tributaries
That do acknowledge Caesar, should I find them
So saucy with the hand of she here,—what’s her name,
Since she was Cleopatra? Whip him, fellows,
Till, like a boy, you see him cringe his face,
And whine aloud for mercy: take him hence.

THYREUS

Mark Antony!

MARK ANTONY

Tug him away: being whipp’d,
Bring him again: this Jack of Caesar’s shall
Bear us an errand to him.

Exeunt Attendants with THYREUS
You were half blasted ere I knew you: ha!
Have I my pillow left unpress’d in Rome,
Forborne the getting of a lawful race,
And by a gem of women, to be abused
By one that looks on feeders?

CLEOPATRA

Good my lord,—

MARK ANTONY

You have been a boggler ever:
But when we in our viciousness grow hard—
O misery on’t!—the wise gods seel our eyes;
In our own filth drop our clear judgments; make us
Adore our errors; laugh at’s, while we strut
To our confusion.

CLEOPATRA

O, is’t come to this?

MARK ANTONY

I found you as a morsel cold upon
Dead Caesar’s trencher; nay, you were a fragment
Of Cneius Pompey’s; besides what hotter hours,
Unregister’d in vulgar fame, you have
Luxuriously pick’d out: for, I am sure,
Though you can guess what temperance should be,
You know not what it is.

CLEOPATRA

Wherefore is this?

MARK ANTONY

To let a fellow that will take rewards
And say ‘God quit you!’ be familiar with
My playfellow, your hand; this kingly seal
And plighter of high hearts! O, that I were
Upon the hill of Basan, to outroar
The horned herd! for I have savage cause;
And to proclaim it civilly, were like
A halter’d neck which does the hangman thank
For being yare about him.

Re-enter Attendants with THYREUS
Is he whipp’d?

First Attendant

Soundly, my lord.

MARK ANTONY

Cried he? and begg’d a’ pardon?

First Attendant

He did ask favour.

MARK ANTONY

If that thy father live, let him repent
Thou wast not made his daughter; and be thou sorry
To follow Caesar in his triumph, since
Thou hast been whipp’d for following him: henceforth
The white hand of a lady fever thee,
Shake thou to look on ‘t. Get thee back to Caesar,
Tell him thy entertainment: look, thou say
He makes me angry with him; for he seems
Proud and disdainful, harping on what I am,
Not what he knew I was: he makes me angry;
And at this time most easy ’tis to do’t,
When my good stars, that were my former guides,
Have empty left their orbs, and shot their fires
Into the abysm of hell. If he mislike
My speech and what is done, tell him he has
Hipparchus, my enfranched bondman, whom
He may at pleasure whip, or hang, or torture,
As he shall like, to quit me: urge it thou:
Hence with thy stripes, begone!

Exit THYREUS

CLEOPATRA

Have you done yet?

MARK ANTONY

Alack, our terrene moon
Is now eclipsed; and it portends alone
The fall of Antony!

CLEOPATRA

I must stay his time.

MARK ANTONY

To flatter Caesar, would you mingle eyes
With one that ties his points?

CLEOPATRA

Not know me yet?

MARK ANTONY

Cold-hearted toward me?

CLEOPATRA

Ah, dear, if I be so,
From my cold heart let heaven engender hail,
And poison it in the source; and the first stone
Drop in my neck: as it determines, so
Dissolve my life! The next Caesarion smite!
Till by degrees the memory of my womb,
Together with my brave Egyptians all,
By the discandying of this pelleted storm,
Lie graveless, till the flies and gnats of Nile
Have buried them for prey!

MARK ANTONY

I am satisfied.
Caesar sits down in Alexandria; where
I will oppose his fate. Our force by land
Hath nobly held; our sever’d navy too
Have knit again, and fleet, threatening most sea-like.
Where hast thou been, my heart? Dost thou hear, lady?
If from the field I shall return once more
To kiss these lips, I will appear in blood;
I and my sword will earn our chronicle:
There’s hope in’t yet.

CLEOPATRA

That’s my brave lord!

MARK ANTONY

I will be treble-sinew’d, hearted, breathed,
And fight maliciously: for when mine hours
Were nice and lucky, men did ransom lives
Of me for jests; but now I’ll set my teeth,
And send to darkness all that stop me. Come,
Let’s have one other gaudy night: call to me
All my sad captains; fill our bowls once more;
Let’s mock the midnight bell.

CLEOPATRA

It is my birth-day:
I had thought to have held it poor: but, since my lord
Is Antony again, I will be Cleopatra.

MARK ANTONY

We will yet do well.

CLEOPATRA

Call all his noble captains to my lord.

MARK ANTONY

Do so, we’ll speak to them; and to-night I’ll force
The wine peep through their scars. Come on, my queen;
There’s sap in’t yet. The next time I do fight,
I’ll make death love me; for I will contend
Even with his pestilent scythe.

Exeunt all but DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

Now he’ll outstare the lightning. To be furious,
Is to be frighted out of fear; and in that mood
The dove will peck the estridge; and I see still,
A diminution in our captain’s brain
Restores his heart: when valour preys on reason,
It eats the sword it fights with. I will seek
Some way to leave him.

Exit

ACT IV
SCENE I. Before Alexandria. OCTAVIUS CAESAR’s camp.

Enter OCTAVIUS CAESAR, AGRIPPA, and MECAENAS, with his Army; OCTAVIUS CAESAR reading a letter

OCTAVIUS CAESAR

He calls me boy; and chides, as he had power
To beat me out of Egypt; my messenger
He hath whipp’d with rods; dares me to personal combat,
Caesar to Antony: let the old ruffian know
I have many other ways to die; meantime
Laugh at his challenge.

MECAENAS

Caesar must think,
When one so great begins to rage, he’s hunted
Even to falling. Give him no breath, but now
Make boot of his distraction: never anger
Made good guard for itself.

OCTAVIUS CAESAR

Let our best heads
Know, that to-morrow the last of many battles
We mean to fight: within our files there are,
Of those that served Mark Antony but late,
Enough to fetch him in. See it done:
And feast the army; we have store to do’t,
And they have earn’d the waste. Poor Antony!

Exeunt

SCENE II. Alexandria. CLEOPATRA’s palace.

Enter MARK ANTONY, CLEOPATRA, DOMITIUS ENOBARBUS, CHARMIAN, IRAS, ALEXAS, with others

MARK ANTONY

He will not fight with me, Domitius.

DOMITIUS ENOBARBUS

No.

MARK ANTONY

Why should he not?

DOMITIUS ENOBARBUS

He thinks, being twenty times of better fortune,
He is twenty men to one.

MARK ANTONY

To-morrow, soldier,
By sea and land I’ll fight: or I will live,
Or bathe my dying honour in the blood
Shall make it live again. Woo’t thou fight well?

DOMITIUS ENOBARBUS

I’ll strike, and cry ‘Take all.’

MARK ANTONY

Well said; come on.
Call forth my household servants: let’s to-night
Be bounteous at our meal.

Enter three or four Servitors
Give me thy hand,
Thou hast been rightly honest;—so hast thou;—
Thou,—and thou,—and thou:—you have served me well,
And kings have been your fellows.

CLEOPATRA

[Aside to DOMITIUS ENOBARBUS] What means this?

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside to CLEOPATRA] ‘Tis one of those odd
tricks which sorrow shoots
Out of the mind.

MARK ANTONY

And thou art honest too.
I wish I could be made so many men,
And all of you clapp’d up together in
An Antony, that I might do you service
So good as you have done.

All

The gods forbid!

MARK ANTONY

Well, my good fellows, wait on me to-night:
Scant not my cups; and make as much of me
As when mine empire was your fellow too,
And suffer’d my command.

CLEOPATRA

[Aside to DOMITIUS ENOBARBUS] What does he mean?

DOMITIUS ENOBARBUS

[Aside to CLEOPATRA] To make his followers weep.

MARK ANTONY

Tend me to-night;
May be it is the period of your duty:
Haply you shall not see me more; or if,
A mangled shadow: perchance to-morrow
You’ll serve another master. I look on you
As one that takes his leave. Mine honest friends,
I turn you not away; but, like a master
Married to your good service, stay till death:
Tend me to-night two hours, I ask no more,
And the gods yield you for’t!

DOMITIUS ENOBARBUS

What mean you, sir,
To give them this discomfort? Look, they weep;
And I, an ass, am onion-eyed: for shame,
Transform us not to women.

MARK ANTONY

Ho, ho, ho!
Now the witch take me, if I meant it thus!
Grace grow where those drops fall!
My hearty friends,
You take me in too dolorous a sense;
For I spake to you for your comfort; did desire you
To burn this night with torches: know, my hearts,
I hope well of to-morrow; and will lead you
Where rather I’ll expect victorious life
Than death and honour. Let’s to supper, come,
And drown consideration.

Exeunt

SCENE III. The same. Before the palace.

Enter two Soldiers to their guard

First Soldier

Brother, good night: to-morrow is the day.

Second Soldier

It will determine one way: fare you well.
Heard you of nothing strange about the streets?

First Soldier

Nothing. What news?

Second Soldier

Belike ’tis but a rumour. Good night to you.

First Soldier

Well, sir, good night.

Enter two other Soldiers

Second Soldier

Soldiers, have careful watch.

Third Soldier

And you. Good night, good night.

They place themselves in every corner of the stage

Fourth Soldier

Here we: and if to-morrow
Our navy thrive, I have an absolute hope
Our landmen will stand up.

Third Soldier

‘Tis a brave army,
And full of purpose.

Music of the hautboys as under the stage

Fourth Soldier

Peace! what noise?

First Soldier

List, list!

Second Soldier

Hark!

First Soldier

Music i’ the air.

Third Soldier

Under the earth.

Fourth Soldier

It signs well, does it not?

Third Soldier

No.

First Soldier

Peace, I say!
What should this mean?

Second Soldier

‘Tis the god Hercules, whom Antony loved,
Now leaves him.

First Soldier

Walk; let’s see if other watchmen
Do hear what we do?

They advance to another post

Second Soldier

How now, masters!

All

[Speaking together] How now!
How now! do you hear this?

First Soldier

Ay; is’t not strange?

Third Soldier

Do you hear, masters? do you hear?

First Soldier

Follow the noise so far as we have quarter;
Let’s see how it will give off.

All

Content. ‘Tis strange.

Exeunt

SCENE IV. The same. A room in the palace.

Enter MARK ANTONY and CLEOPATRA, CHARMIAN, and others attending

MARK ANTONY

Eros! mine armour, Eros!

CLEOPATRA

Sleep a little.

MARK ANTONY

No, my chuck. Eros, come; mine armour, Eros!

Enter EROS with armour
Come good fellow, put mine iron on:
If fortune be not ours to-day, it is
Because we brave her: come.

CLEOPATRA

Nay, I’ll help too.
What’s this for?

MARK ANTONY

Ah, let be, let be! thou art
The armourer of my heart: false, false; this, this.

CLEOPATRA

Sooth, la, I’ll help: thus it must be.

MARK ANTONY

Well, well;
We shall thrive now. Seest thou, my good fellow?
Go put on thy defences.

EROS

Briefly, sir.

CLEOPATRA

Is not this buckled well?

MARK ANTONY

Rarely, rarely:
He that unbuckles this, till we do please
To daff’t for our repose, shall hear a storm.
Thou fumblest, Eros; and my queen’s a squire
More tight at this than thou: dispatch. O love,
That thou couldst see my wars to-day, and knew’st
The royal occupation! thou shouldst see
A workman in’t.

Enter an armed Soldier
Good morrow to thee; welcome:
Thou look’st like him that knows a warlike charge:
To business that we love we rise betime,
And go to’t with delight.

Soldier

A thousand, sir,
Early though’t be, have on their riveted trim,
And at the port expect you.

Shout. Trumpets flourish

Enter Captains and Soldiers

Captain

The morn is fair. Good morrow, general.

All

Good morrow, general.

MARK ANTONY

‘Tis well blown, lads:
This morning, like the spirit of a youth
That means to be of note, begins betimes.
So, so; come, give me that: this way; well said.
Fare thee well, dame, whate’er becomes of me:
This is a soldier’s kiss: rebukeable

Kisses her
And worthy shameful cheque it were, to stand
On more mechanic compliment; I’ll leave thee
Now, like a man of steel. You that will fight,
Follow me close; I’ll bring you to’t. Adieu.

Exeunt MARK ANTONY, EROS, Captains, and Soldiers

CHARMIAN

Please you, retire to your chamber.

CLEOPATRA

Lead me.
He goes forth gallantly. That he and Caesar might
Determine this great war in single fight!
Then Antony,—but now—Well, on.

Exeunt

SCENE V. Alexandria. MARK ANTONY’s camp.

Trumpets sound. Enter MARK ANTONY and EROS; a Soldier meeting them

Soldier

The gods make this a happy day to Antony!

MARK ANTONY

Would thou and those thy scars had once prevail’d
To make me fight at land!

Soldier

Hadst thou done so,
The kings that have revolted, and the soldier
That has this morning left thee, would have still
Follow’d thy heels.

MARK ANTONY

Who’s gone this morning?

Soldier

Who!
One ever near thee: call for Enobarbus,
He shall not hear thee; or from Caesar’s camp
Say ‘I am none of thine.’

MARK ANTONY

What say’st thou?

Soldier

Sir,
He is with Caesar.

EROS

Sir, his chests and treasure
He has not with him.

MARK ANTONY

Is he gone?

Soldier

Most certain.

MARK ANTONY

Go, Eros, send his treasure after; do it;
Detain no jot, I charge thee: write to him—
I will subscribe—gentle adieus and greetings;
Say that I wish he never find more cause
To change a master. O, my fortunes have
Corrupted honest men! Dispatch.—Enobarbus!

Exeunt

SCENE VI. Alexandria. OCTAVIUS CAESAR’s camp.

Flourish. Enter OCTAVIUS CAESAR, AGRIPPA, with DOMITIUS ENOBARBUS, and others

OCTAVIUS CAESAR

Go forth, Agrippa, and begin the fight:
Our will is Antony be took alive;
Make it so known.

AGRIPPA

Caesar, I shall.

Exit

OCTAVIUS CAESAR

The time of universal peace is near:
Prove this a prosperous day, the three-nook’d world
Shall bear the olive freely.

Enter a Messenger

Messenger

Antony
Is come into the field.

OCTAVIUS CAESAR

Go charge Agrippa
Plant those that have revolted in the van,
That Antony may seem to spend his fury
Upon himself.

Exeunt all but DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

Alexas did revolt; and went to Jewry on
Affairs of Antony; there did persuade
Great Herod to incline himself to Caesar,
And leave his master Antony: for this pains
Caesar hath hang’d him. Canidius and the rest
That fell away have entertainment, but
No honourable trust. I have done ill;
Of which I do accuse myself so sorely,
That I will joy no more.

Enter a Soldier of CAESAR’s

Soldier

Enobarbus, Antony
Hath after thee sent all thy treasure, with
His bounty overplus: the messenger
Came on my guard; and at thy tent is now
Unloading of his mules.

DOMITIUS ENOBARBUS

I give it you.

Soldier

Mock not, Enobarbus.
I tell you true: best you safed the bringer
Out of the host; I must attend mine office,
Or would have done’t myself. Your emperor
Continues still a Jove.

Exit

DOMITIUS ENOBARBUS

I am alone the villain of the earth,
And feel I am so most. O Antony,
Thou mine of bounty, how wouldst thou have paid
My better service, when my turpitude
Thou dost so crown with gold! This blows my heart:
If swift thought break it not, a swifter mean
Shall outstrike thought: but thought will do’t, I feel.
I fight against thee! No: I will go seek
Some ditch wherein to die; the foul’st best fits
My latter part of life.

Exit

SCENE VII. Field of battle between the camps.

Alarum. Drums and trumpets. Enter AGRIPPA and others

AGRIPPA

Retire, we have engaged ourselves too far:
Caesar himself has work, and our oppression
Exceeds what we expected.

Exeunt

Alarums. Enter MARK ANTONY and SCARUS wounded

SCARUS

O my brave emperor, this is fought indeed!
Had we done so at first, we had droven them home
With clouts about their heads.

MARK ANTONY

Thou bleed’st apace.

SCARUS

I had a wound here that was like a T,
But now ’tis made an H.

MARK ANTONY

They do retire.

SCARUS

We’ll beat ’em into bench-holes: I have yet
Room for six scotches more.

Enter EROS

EROS

They are beaten, sir, and our advantage serves
For a fair victory.

SCARUS

Let us score their backs,
And snatch ’em up, as we take hares, behind:
‘Tis sport to maul a runner.

MARK ANTONY

I will reward thee
Once for thy spritely comfort, and ten-fold
For thy good valour. Come thee on.

SCARUS

I’ll halt after.

Exeunt

SCENE VIII. Under the walls of Alexandria.

Alarum. Enter MARK ANTONY, in a march; SCARUS, with others

MARK ANTONY

We have beat him to his camp: run one before,
And let the queen know of our gests. To-morrow,
Before the sun shall see ‘s, we’ll spill the blood
That has to-day escaped. I thank you all;
For doughty-handed are you, and have fought
Not as you served the cause, but as ‘t had been
Each man’s like mine; you have shown all Hectors.
Enter the city, clip your wives, your friends,
Tell them your feats; whilst they with joyful tears
Wash the congealment from your wounds, and kiss
The honour’d gashes whole.

To SCARUS
Give me thy hand

Enter CLEOPATRA, attended
To this great fairy I’ll commend thy acts,
Make her thanks bless thee.

To CLEOPATRA
O thou day o’ the world,
Chain mine arm’d neck; leap thou, attire and all,
Through proof of harness to my heart, and there
Ride on the pants triumphing!

CLEOPATRA

Lord of lords!
O infinite virtue, comest thou smiling from
The world’s great snare uncaught?

MARK ANTONY

My nightingale,
We have beat them to their beds. What, girl!
though grey
Do something mingle with our younger brown, yet ha’ we
A brain that nourishes our nerves, and can
Get goal for goal of youth. Behold this man;
Commend unto his lips thy favouring hand:
Kiss it, my warrior: he hath fought to-day
As if a god, in hate of mankind, had
Destroy’d in such a shape.

CLEOPATRA

I’ll give thee, friend,
An armour all of gold; it was a king’s.

MARK ANTONY

He has deserved it, were it carbuncled
Like holy Phoebus’ car. Give me thy hand:
Through Alexandria make a jolly march;
Bear our hack’d targets like the men that owe them:
Had our great palace the capacity
To camp this host, we all would sup together,
And drink carouses to the next day’s fate,
Which promises royal peril. Trumpeters,
With brazen din blast you the city’s ear;
Make mingle with rattling tabourines;
That heaven and earth may strike their sounds together,
Applauding our approach.

Exeunt

SCENE IX. OCTAVIUS CAESAR’s camp.

Sentinels at their post

First Soldier

If we be not relieved within this hour,
We must return to the court of guard: the night
Is shiny; and they say we shall embattle
By the second hour i’ the morn.

Second Soldier

This last day was
A shrewd one to’s.

Enter DOMITIUS ENOBARBUS

DOMITIUS ENOBARBUS

O, bear me witness, night,—

Third Soldier

What man is this?

Second Soldier

Stand close, and list him.

DOMITIUS ENOBARBUS

Be witness to me, O thou blessed moon,
When men revolted shall upon record
Bear hateful memory, poor Enobarbus did
Before thy face repent!

First Soldier

Enobarbus!

Third Soldier

Peace!
Hark further.

DOMITIUS ENOBARBUS

O sovereign mistress of true melancholy,
The poisonous damp of night disponge upon me,
That life, a very rebel to my will,
May hang no longer on me: throw my heart
Against the flint and hardness of my fault:
Which, being dried with grief, will break to powder,
And finish all foul thoughts. O Antony,
Nobler than my revolt is infamous,
Forgive me in thine own particular;
But let the world rank me in register
A master-leaver and a fugitive:
O Antony! O Antony!

Dies

Second Soldier

Let’s speak To him.

First Soldier

Let’s hear him, for the things he speaks
May concern Caesar.

Third Soldier

Let’s do so. But he sleeps.

First Soldier

Swoons rather; for so bad a prayer as his
Was never yet for sleep.

Second Soldier

Go we to him.

Third Soldier

Awake, sir, awake; speak to us.

Second Soldier

Hear you, sir?

First Soldier

The hand of death hath raught him.

Drums afar off
Hark! the drums
Demurely wake the sleepers. Let us bear him
To the court of guard; he is of note: our hour
Is fully out.

Third Soldier

Come on, then;
He may recover yet.

Exeunt with the body

SCENE X. Between the two camps.

Enter MARK ANTONY and SCARUS, with their Army

MARK ANTONY

Their preparation is to-day by sea;
We please them not by land.

SCARUS

For both, my lord.

MARK ANTONY

I would they’ld fight i’ the fire or i’ the air;
We’ld fight there too. But this it is; our foot
Upon the hills adjoining to the city
Shall stay with us: order for sea is given;
They have put forth the haven
Where their appointment we may best discover,
And look on their endeavour.

Exeunt

SCENE XI. Another part of the same.

Enter OCTAVIUS CAESAR, and his Army

OCTAVIUS CAESAR

But being charged, we will be still by land,
Which, as I take’t, we shall; for his best force
Is forth to man his galleys. To the vales,
And hold our best advantage.

Exeunt

SCENE XII. Another part of the same.

Enter MARK ANTONY and SCARUS

MARK ANTONY

Yet they are not join’d: where yond pine
does stand,
I shall discover all: I’ll bring thee word
Straight, how ’tis like to go.

Exit

SCARUS

Swallows have built
In Cleopatra’s sails their nests: the augurers
Say they know not, they cannot tell; look grimly,
And dare not speak their knowledge. Antony
Is valiant, and dejected; and, by starts,
His fretted fortunes give him hope, and fear,
Of what he has, and has not.

Alarum afar off, as at a sea-fight

Re-enter MARK ANTONY

MARK ANTONY

All is lost;
This foul Egyptian hath betrayed me:
My fleet hath yielded to the foe; and yonder
They cast their caps up and carouse together
Like friends long lost. Triple-turn’d whore!
’tis thou
Hast sold me to this novice; and my heart
Makes only wars on thee. Bid them all fly;
For when I am revenged upon my charm,
I have done all. Bid them all fly; begone.

Exit SCARUS
O sun, thy uprise shall I see no more:
Fortune and Antony part here; even here
Do we shake hands. All come to this? The hearts
That spaniel’d me at heels, to whom I gave
Their wishes, do discandy, melt their sweets
On blossoming Caesar; and this pine is bark’d,
That overtopp’d them all. Betray’d I am:
O this false soul of Egypt! this grave charm,—
Whose eye beck’d forth my wars, and call’d them home;
Whose bosom was my crownet, my chief end,—
Like a right gipsy, hath, at fast and loose,
Beguiled me to the very heart of loss.
What, Eros, Eros!

Enter CLEOPATRA
Ah, thou spell! Avaunt!

CLEOPATRA

Why is my lord enraged against his love?

MARK ANTONY

Vanish, or I shall give thee thy deserving,
And blemish Caesar’s triumph. Let him take thee,
And hoist thee up to the shouting plebeians:
Follow his chariot, like the greatest spot
Of all thy sex; most monster-like, be shown
For poor’st diminutives, for doits; and let
Patient Octavia plough thy visage up
With her prepared nails.

Exit CLEOPATRA
‘Tis well thou’rt gone,
If it be well to live; but better ’twere
Thou fell’st into my fury, for one death
Might have prevented many. Eros, ho!
The shirt of Nessus is upon me: teach me,
Alcides, thou mine ancestor, thy rage:
Let me lodge Lichas on the horns o’ the moon;
And with those hands, that grasp’d the heaviest club,
Subdue my worthiest self. The witch shall die:
To the young Roman boy she hath sold me, and I fall
Under this plot; she dies for’t. Eros, ho!

Exit

SCENE XIII. Alexandria. Cleopatra’s palace.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, IRAS, and MARDIAN

CLEOPATRA

Help me, my women! O, he is more mad
Than Telamon for his shield; the boar of Thessaly
Was never so emboss’d.

CHARMIAN

To the monument!
There lock yourself, and send him word you are dead.
The soul and body rive not more in parting
Than greatness going off.

CLEOPATRA

To the monument!
Mardian, go tell him I have slain myself;
Say, that the last I spoke was ‘Antony,’
And word it, prithee, piteously: hence, Mardian,
And bring me how he takes my death.
To the monument!

Exeunt

SCENE XIV. The same. Another room.

Enter MARK ANTONY and EROS

MARK ANTONY

Eros, thou yet behold’st me?

EROS

Ay, noble lord.

MARK ANTONY

Sometimes we see a cloud that’s dragonish;
A vapour sometime like a bear or lion,
A tower’d citadel, a pendent rock,
A forked mountain, or blue promontory
With trees upon’t, that nod unto the world,
And mock our eyes with air: thou hast seen
these signs;
They are black vesper’s pageants.

EROS

Ay, my lord,

MARK ANTONY

That which is now a horse, even with a thought
The rack dislimns, and makes it indistinct,
As water is in water.

EROS

It does, my lord.

MARK ANTONY

My good knave Eros, now thy captain is
Even such a body: here I am Antony:
Yet cannot hold this visible shape, my knave.
I made these wars for Egypt: and the queen,—
Whose heart I thought I had, for she had mine;
Which whilst it was mine had annex’d unto’t
A million more, now lost,—she, Eros, has
Pack’d cards with Caesar, and false-play’d my glory
Unto an enemy’s triumph.
Nay, weep not, gentle Eros; there is left us
Ourselves to end ourselves.

Enter MARDIAN
O! thy vile lady!
She has robb’d me of my sword.

MARDIAN

No, Antony;
My mistress loved thee, and her fortunes mingled
With thine entirely.

MARK ANTONY

Hence, saucy eunuch; peace!
She hath betray’d me and shall die the death.

MARDIAN

Death of one person can be paid but once,
And that she has discharged: what thou wouldst do
Is done unto thy hand: the last she spake
Was ‘Antony! most noble Antony!’
Then in the midst a tearing groan did break
The name of Antony; it was divided
Between her heart and lips: she render’d life,
Thy name so buried in her.

MARK ANTONY

Dead, then?

MARDIAN

Dead.

MARK ANTONY

Unarm, Eros; the long day’s task is done,
And we must sleep.

To MARDIAN
That thou depart’st hence safe,
Does pay thy labour richly; go.

Exit MARDIAN
Off, pluck off:
The seven-fold shield of Ajax cannot keep
The battery from my heart. O, cleave, my sides!
Heart, once be stronger than thy continent,
Crack thy frail case! Apace, Eros, apace.
No more a soldier: bruised pieces, go;
You have been nobly borne. From me awhile.

Exit EROS
I will o’ertake thee, Cleopatra, and
Weep for my pardon. So it must be, for now
All length is torture: since the torch is out,
Lie down, and stray no farther: now all labour
Mars what it does; yea, very force entangles
Itself with strength: seal then, and all is done.
Eros!—I come, my queen:—Eros!—Stay for me:
Where souls do couch on flowers, we’ll hand in hand,
And with our sprightly port make the ghosts gaze:
Dido and her AEneas shall want troops,
And all the haunt be ours. Come, Eros, Eros!

Re-enter EROS

EROS

What would my lord?

MARK ANTONY

Since Cleopatra died,
I have lived in such dishonour, that the gods
Detest my baseness. I, that with my sword
Quarter’d the world, and o’er green Neptune’s back
With ships made cities, condemn myself to lack
The courage of a woman; less noble mind
Than she which by her death our Caesar tells
‘I am conqueror of myself.’ Thou art sworn, Eros,
That, when the exigent should come, which now
Is come indeed, when I should see behind me
The inevitable prosecution of
Disgrace and horror, that, on my command,
Thou then wouldst kill me: do’t; the time is come:
Thou strikest not me, ’tis Caesar thou defeat’st.
Put colour in thy cheek.

EROS

The gods withhold me!
Shall I do that which all the Parthian darts,
Though enemy, lost aim, and could not?

MARK ANTONY

Eros,
Wouldst thou be window’d in great Rome and see
Thy master thus with pleach’d arms, bending down
His corrigible neck, his face subdued
To penetrative shame, whilst the wheel’d seat
Of fortunate Caesar, drawn before him, branded
His baseness that ensued?

EROS

I would not see’t.

MARK ANTONY

Come, then; for with a wound I must be cured.
Draw that thy honest sword, which thou hast worn
Most useful for thy country.

EROS

O, sir, pardon me!

MARK ANTONY

When I did make thee free, sworest thou not then
To do this when I bade thee? Do it at once;
Or thy precedent services are all
But accidents unpurposed. Draw, and come.

EROS

Turn from me, then, that noble countenance,
Wherein the worship of the whole world lies.

MARK ANTONY

Lo thee!

Turning from him

EROS

My sword is drawn.

MARK ANTONY

Then let it do at once
The thing why thou hast drawn it.

EROS

My dear master,
My captain, and my emperor, let me say,
Before I strike this bloody stroke, farewell.

MARK ANTONY

‘Tis said, man; and farewell.

EROS

Farewell, great chief. Shall I strike now?

MARK ANTONY

Now, Eros.

EROS

Why, there then: thus I do escape the sorrow
Of Antony’s death.

Kills himself

MARK ANTONY

Thrice-nobler than myself!
Thou teachest me, O valiant Eros, what
I should, and thou couldst not. My queen and Eros
Have by their brave instruction got upon me
A nobleness in record: but I will be
A bridegroom in my death, and run into’t
As to a lover’s bed. Come, then; and, Eros,
Thy master dies thy scholar: to do thus

Falling on his sword
I learn’d of thee. How! not dead? not dead?
The guard, ho! O, dispatch me!

Enter DERCETAS and Guard

First Guard

What’s the noise?

MARK ANTONY

I have done my work in, friends: O, make an end
Of what I have begun.

Second Guard

The star is fall’n.

First Guard

And time is at his period.

All

Alas, and woe!

MARK ANTONY

Let him that loves me strike me dead.

First Guard

Not I.

Second Guard

Nor I.

Third Guard

Nor any one.

Exeunt Guard

DERCETAS

Thy death and fortunes bid thy followers fly.
This sword but shown to Caesar, with this tidings,
Shall enter me with him.

Enter DIOMEDES

DIOMEDES

Where’s Antony?

DERCETAS

There, Diomed there.

DIOMEDES

Lives he?
Wilt thou not answer, man?

Exit DERCETAS

MARK ANTONY

Art thou there, Diomed? Draw thy sword, and give me
Sufficing strokes for death.

DIOMEDES

Most absolute lord,
My mistress Cleopatra sent me to thee.

MARK ANTONY

When did she send thee?

DIOMEDES

Now, my lord.

MARK ANTONY

Where is she?

DIOMEDES

Lock’d in her monument. She had a prophesying fear
Of what hath come to pass: for when she saw—
Which never shall be found—you did suspect
She had disposed with Caesar, and that your rage
Would not be purged, she sent you word she was dead;
But, fearing since how it might work, hath sent
Me to proclaim the truth; and I am come,
I dread, too late.

MARK ANTONY

Too late, good Diomed: call my guard, I prithee.

DIOMEDES

What, ho, the emperor’s guard! The guard, what, ho!
Come, your lord calls!

Enter four or five of the Guard of MARK ANTONY

MARK ANTONY

Bear me, good friends, where Cleopatra bides;
‘Tis the last service that I shall command you.

First Guard

Woe, woe are we, sir, you may not live to wear
All your true followers out.

All

Most heavy day!

MARK ANTONY

Nay, good my fellows, do not please sharp fate
To grace it with your sorrows: bid that welcome
Which comes to punish us, and we punish it
Seeming to bear it lightly. Take me up:
I have led you oft: carry me now, good friends,
And have my thanks for all.

Exeunt, bearing MARK ANTONY

SCENE XV. The same. A monument.

Enter CLEOPATRA and her maids aloft, with CHARMIAN and IRAS

CLEOPATRA

O Charmian, I will never go from hence.

CHARMIAN

Be comforted, dear madam.

CLEOPATRA

No, I will not:
All strange and terrible events are welcome,
But comforts we despise; our size of sorrow,
Proportion’d to our cause, must be as great
As that which makes it.

Enter, below, DIOMEDES
How now! is he dead?

DIOMEDES

His death’s upon him, but not dead.
Look out o’ the other side your monument;
His guard have brought him thither.

Enter, below, MARK ANTONY, borne by the Guard

CLEOPATRA

O sun,
Burn the great sphere thou movest in!
darkling stand
The varying shore o’ the world. O Antony,
Antony, Antony! Help, Charmian, help, Iras, help;
Help, friends below; let’s draw him hither.

MARK ANTONY

Peace!
Not Caesar’s valour hath o’erthrown Antony,
But Antony’s hath triumph’d on itself.

CLEOPATRA

So it should be, that none but Antony
Should conquer Antony; but woe ’tis so!

MARK ANTONY

I am dying, Egypt, dying; only
I here importune death awhile, until
Of many thousand kisses the poor last
I lay up thy lips.

CLEOPATRA

I dare not, dear,—
Dear my lord, pardon,—I dare not,
Lest I be taken: not the imperious show
Of the full-fortuned Caesar ever shall
Be brooch’d with me; if knife, drugs,
serpents, have
Edge, sting, or operation, I am safe:
Your wife Octavia, with her modest eyes
And still conclusion, shall acquire no honour
Demuring upon me. But come, come, Antony,—
Help me, my women,—we must draw thee up:
Assist, good friends.

MARK ANTONY

O, quick, or I am gone.

CLEOPATRA

Here’s sport indeed! How heavy weighs my lord!
Our strength is all gone into heaviness,
That makes the weight: had I great Juno’s power,
The strong-wing’d Mercury should fetch thee up,
And set thee by Jove’s side. Yet come a little,—
Wishes were ever fools,—O, come, come, come;

They heave MARK ANTONY aloft to CLEOPATRA
And welcome, welcome! die where thou hast lived:
Quicken with kissing: had my lips that power,
Thus would I wear them out.

All

A heavy sight!

MARK ANTONY

I am dying, Egypt, dying:
Give me some wine, and let me speak a little.

CLEOPATRA

No, let me speak; and let me rail so high,
That the false housewife Fortune break her wheel,
Provoked by my offence.

MARK ANTONY

One word, sweet queen:
Of Caesar seek your honour, with your safety. O!

CLEOPATRA

They do not go together.

MARK ANTONY

Gentle, hear me:
None about Caesar trust but Proculeius.

CLEOPATRA

My resolution and my hands I’ll trust;
None about Caesar.

MARK ANTONY

The miserable change now at my end
Lament nor sorrow at; but please your thoughts
In feeding them with those my former fortunes
Wherein I lived, the greatest prince o’ the world,
The noblest; and do now not basely die,
Not cowardly put off my helmet to
My countryman,—a Roman by a Roman
Valiantly vanquish’d. Now my spirit is going;
I can no more.

CLEOPATRA

Noblest of men, woo’t die?
Hast thou no care of me? shall I abide
In this dull world, which in thy absence is
No better than a sty? O, see, my women,

MARK ANTONY dies
The crown o’ the earth doth melt. My lord!
O, wither’d is the garland of the war,
The soldier’s pole is fall’n: young boys and girls
Are level now with men; the odds is gone,
And there is nothing left remarkable
Beneath the visiting moon.

Faints

CHARMIAN

O, quietness, lady!

IRAS

She is dead too, our sovereign.

CHARMIAN

Lady!

IRAS

Madam!

CHARMIAN

O madam, madam, madam!

IRAS

Royal Egypt, Empress!

CHARMIAN

Peace, peace, Iras!

CLEOPATRA

No more, but e’en a woman, and commanded
By such poor passion as the maid that milks
And does the meanest chares. It were for me
To throw my sceptre at the injurious gods;
To tell them that this world did equal theirs
Till they had stol’n our jewel. All’s but naught;
Patience is scottish, and impatience does
Become a dog that’s mad: then is it sin
To rush into the secret house of death,
Ere death dare come to us? How do you, women?
What, what! good cheer! Why, how now, Charmian!
My noble girls! Ah, women, women, look,
Our lamp is spent, it’s out! Good sirs, take heart:
We’ll bury him; and then, what’s brave,
what’s noble,
Let’s do it after the high Roman fashion,
And make death proud to take us. Come, away:
This case of that huge spirit now is cold:
Ah, women, women! come; we have no friend
But resolution, and the briefest end.

Exeunt; those above bearing off MARK ANTONY’s body

ACT V
SCENE I. Alexandria. OCTAVIUS CAESAR’s camp.

Enter OCTAVIUS CAESAR, AGRIPPA, DOLABELLA, MECAENAS, GALLUS, PROCULEIUS, and others, his council of war

OCTAVIUS CAESAR

Go to him, Dolabella, bid him yield;
Being so frustrate, tell him he mocks
The pauses that he makes.

DOLABELLA

Caesar, I shall.

Exit

Enter DERCETAS, with the sword of MARK ANTONY

OCTAVIUS CAESAR

Wherefore is that? and what art thou that darest
Appear thus to us?

DERCETAS

I am call’d Dercetas;
Mark Antony I served, who best was worthy
Best to be served: whilst he stood up and spoke,
He was my master; and I wore my life
To spend upon his haters. If thou please
To take me to thee, as I was to him
I’ll be to Caesar; if thou pleasest not,
I yield thee up my life.

OCTAVIUS CAESAR

What is’t thou say’st?

DERCETAS

I say, O Caesar, Antony is dead.

OCTAVIUS CAESAR

The breaking of so great a thing should make
A greater crack: the round world
Should have shook lions into civil streets,
And citizens to their dens: the death of Antony
Is not a single doom; in the name lay
A moiety of the world.

DERCETAS

He is dead, Caesar:
Not by a public minister of justice,
Nor by a hired knife; but that self hand,
Which writ his honour in the acts it did,
Hath, with the courage which the heart did lend it,
Splitted the heart. This is his sword;
I robb’d his wound of it; behold it stain’d
With his most noble blood.

OCTAVIUS CAESAR

Look you sad, friends?
The gods rebuke me, but it is tidings
To wash the eyes of kings.

AGRIPPA

And strange it is,
That nature must compel us to lament
Our most persisted deeds.

MECAENAS

His taints and honours
Waged equal with him.

AGRIPPA

A rarer spirit never
Did steer humanity: but you, gods, will give us
Some faults to make us men. Caesar is touch’d.

MECAENAS

When such a spacious mirror’s set before him,
He needs must see himself.

OCTAVIUS CAESAR

O Antony!
I have follow’d thee to this; but we do lance
Diseases in our bodies: I must perforce
Have shown to thee such a declining day,
Or look on thine; we could not stall together
In the whole world: but yet let me lament,
With tears as sovereign as the blood of hearts,
That thou, my brother, my competitor
In top of all design, my mate in empire,
Friend and companion in the front of war,
The arm of mine own body, and the heart
Where mine his thoughts did kindle,—that our stars,
Unreconciliable, should divide
Our equalness to this. Hear me, good friends—
But I will tell you at some meeter season:

Enter an Egyptian
The business of this man looks out of him;
We’ll hear him what he says. Whence are you?

Egyptian

A poor Egyptian yet. The queen my mistress,
Confined in all she has, her monument,
Of thy intents desires instruction,
That she preparedly may frame herself
To the way she’s forced to.

OCTAVIUS CAESAR

Bid her have good heart:
She soon shall know of us, by some of ours,
How honourable and how kindly we
Determine for her; for Caesar cannot live
To be ungentle.

Egyptian

So the gods preserve thee!

Exit

OCTAVIUS CAESAR

Come hither, Proculeius. Go and say,
We purpose her no shame: give her what comforts
The quality of her passion shall require,
Lest, in her greatness, by some mortal stroke
She do defeat us; for her life in Rome
Would be eternal in our triumph: go,
And with your speediest bring us what she says,
And how you find of her.

PROCULEIUS

Caesar, I shall.

Exit

OCTAVIUS CAESAR

Gallus, go you along.

Exit GALLUS
Where’s Dolabella,
To second Proculeius?

All

Dolabella!

OCTAVIUS CAESAR

Let him alone, for I remember now
How he’s employ’d: he shall in time be ready.
Go with me to my tent; where you shall see
How hardly I was drawn into this war;
How calm and gentle I proceeded still
In all my writings: go with me, and see
What I can show in this.

Exeunt

SCENE II. Alexandria. A room in the monument.

Enter CLEOPATRA, CHARMIAN, and IRAS

CLEOPATRA

My desolation does begin to make
A better life. ‘Tis paltry to be Caesar;
Not being Fortune, he’s but Fortune’s knave,
A minister of her will: and it is great
To do that thing that ends all other deeds;
Which shackles accidents and bolts up change;
Which sleeps, and never palates more the dug,
The beggar’s nurse and Caesar’s.

Enter, to the gates of the monument, PROCULEIUS, GALLUS and Soldiers

PROCULEIUS

Caesar sends greeting to the Queen of Egypt;
And bids thee study on what fair demands
Thou mean’st to have him grant thee.

CLEOPATRA

What’s thy name?

PROCULEIUS

My name is Proculeius.

CLEOPATRA

Antony
Did tell me of you, bade me trust you; but
I do not greatly care to be deceived,
That have no use for trusting. If your master
Would have a queen his beggar, you must tell him,
That majesty, to keep decorum, must
No less beg than a kingdom: if he please
To give me conquer’d Egypt for my son,
He gives me so much of mine own, as I
Will kneel to him with thanks.

PROCULEIUS

Be of good cheer;
You’re fall’n into a princely hand, fear nothing:
Make your full reference freely to my lord,
Who is so full of grace, that it flows over
On all that need: let me report to him
Your sweet dependency; and you shall find
A conqueror that will pray in aid for kindness,
Where he for grace is kneel’d to.

CLEOPATRA

Pray you, tell him
I am his fortune’s vassal, and I send him
The greatness he has got. I hourly learn
A doctrine of obedience; and would gladly
Look him i’ the face.

PROCULEIUS

This I’ll report, dear lady.
Have comfort, for I know your plight is pitied
Of him that caused it.

GALLUS

You see how easily she may be surprised:

Here PROCULEIUS and two of the Guard ascend the monument by a ladder placed against a window, and, having descended, come behind CLEOPATRA. Some of the Guard unbar and open the gates

To PROCULEIUS and the Guard
Guard her till Caesar come.

Exit

IRAS

Royal queen!

CHARMIAN

O Cleopatra! thou art taken, queen:

CLEOPATRA

Quick, quick, good hands.

Drawing a dagger

PROCULEIUS

Hold, worthy lady, hold:

Seizes and disarms her
Do not yourself such wrong, who are in this
Relieved, but not betray’d.

CLEOPATRA

What, of death too,
That rids our dogs of languish?

PROCULEIUS

Cleopatra,
Do not abuse my master’s bounty by
The undoing of yourself: let the world see
His nobleness well acted, which your death
Will never let come forth.

CLEOPATRA

Where art thou, death?
Come hither, come! come, come, and take a queen
Worthy many babes and beggars!

PROCULEIUS

O, temperance, lady!

CLEOPATRA

Sir, I will eat no meat, I’ll not drink, sir;
If idle talk will once be necessary,
I’ll not sleep neither: this mortal house I’ll ruin,
Do Caesar what he can. Know, sir, that I
Will not wait pinion’d at your master’s court;
Nor once be chastised with the sober eye
Of dull Octavia. Shall they hoist me up
And show me to the shouting varletry
Of censuring Rome? Rather a ditch in Egypt
Be gentle grave unto me! rather on Nilus’ mud
Lay me stark naked, and let the water-flies
Blow me into abhorring! rather make
My country’s high pyramides my gibbet,
And hang me up in chains!

PROCULEIUS

You do extend
These thoughts of horror further than you shall
Find cause in Caesar.

Enter DOLABELLA

DOLABELLA

Proculeius,
What thou hast done thy master Caesar knows,
And he hath sent for thee: for the queen,
I’ll take her to my guard.

PROCULEIUS

So, Dolabella,
It shall content me best: be gentle to her.

To CLEOPATRA
To Caesar I will speak what you shall please,
If you’ll employ me to him.

CLEOPATRA

Say, I would die.

Exeunt PROCULEIUS and Soldiers

DOLABELLA

Most noble empress, you have heard of me?

CLEOPATRA

I cannot tell.

DOLABELLA

Assuredly you know me.

CLEOPATRA

No matter, sir, what I have heard or known.
You laugh when boys or women tell their dreams;
Is’t not your trick?

DOLABELLA

I understand not, madam.

CLEOPATRA

I dream’d there was an Emperor Antony:
O, such another sleep, that I might see
But such another man!

DOLABELLA

If it might please ye,—

CLEOPATRA

His face was as the heavens; and therein stuck
A sun and moon, which kept their course,
and lighted
The little O, the earth.

DOLABELLA

Most sovereign creature,—

CLEOPATRA

His legs bestrid the ocean: his rear’d arm
Crested the world: his voice was propertied
As all the tuned spheres, and that to friends;
But when he meant to quail and shake the orb,
He was as rattling thunder. For his bounty,
There was no winter in’t; an autumn ’twas
That grew the more by reaping: his delights
Were dolphin-like; they show’d his back above
The element they lived in: in his livery
Walk’d crowns and crownets; realms and islands were
As plates dropp’d from his pocket.

DOLABELLA

Cleopatra!

CLEOPATRA

Think you there was, or might be, such a man
As this I dream’d of?

DOLABELLA

Gentle madam, no.

CLEOPATRA

You lie, up to the hearing of the gods.
But, if there be, or ever were, one such,
It’s past the size of dreaming: nature wants stuff
To vie strange forms with fancy; yet, to imagine
And Antony, were nature’s piece ‘gainst fancy,
Condemning shadows quite.

DOLABELLA

Hear me, good madam.
Your loss is as yourself, great; and you bear it
As answering to the weight: would I might never
O’ertake pursued success, but I do feel,
By the rebound of yours, a grief that smites
My very heart at root.

CLEOPATRA

I thank you, sir,
Know you what Caesar means to do with me?

DOLABELLA

I am loath to tell you what I would you knew.

CLEOPATRA

Nay, pray you, sir,—

DOLABELLA

Though he be honourable,—

CLEOPATRA

He’ll lead me, then, in triumph?

DOLABELLA

Madam, he will; I know’t.

Flourish, and shout within, ‘Make way there: Octavius Caesar!’

Enter OCTAVIUS CAESAR, GALLUS, PROCULEIUS, MECAENAS, SELEUCUS, and others of his Train

OCTAVIUS CAESAR

Which is the Queen of Egypt?

DOLABELLA

It is the emperor, madam.

CLEOPATRA kneels

OCTAVIUS CAESAR

Arise, you shall not kneel:
I pray you, rise; rise, Egypt.

CLEOPATRA

Sir, the gods
Will have it thus; my master and my lord
I must obey.

OCTAVIUS CAESAR

Take to you no hard thoughts:
The record of what injuries you did us,
Though written in our flesh, we shall remember
As things but done by chance.

CLEOPATRA

Sole sir o’ the world,
I cannot project mine own cause so well
To make it clear; but do confess I have
Been laden with like frailties which before
Have often shamed our sex.

OCTAVIUS CAESAR

Cleopatra, know,
We will extenuate rather than enforce:
If you apply yourself to our intents,
Which towards you are most gentle, you shall find
A benefit in this change; but if you seek
To lay on me a cruelty, by taking
Antony’s course, you shall bereave yourself
Of my good purposes, and put your children
To that destruction which I’ll guard them from,
If thereon you rely. I’ll take my leave.

CLEOPATRA

And may, through all the world: ’tis yours; and we,
Your scutcheons and your signs of conquest, shall
Hang in what place you please. Here, my good lord.

OCTAVIUS CAESAR

You shall advise me in all for Cleopatra.

CLEOPATRA

This is the brief of money, plate, and jewels,
I am possess’d of: ’tis exactly valued;
Not petty things admitted. Where’s Seleucus?

SELEUCUS

Here, madam.

CLEOPATRA

This is my treasurer: let him speak, my lord,
Upon his peril, that I have reserved
To myself nothing. Speak the truth, Seleucus.

SELEUCUS

Madam,
I had rather seal my lips, than, to my peril,
Speak that which is not.

CLEOPATRA

What have I kept back?

SELEUCUS

Enough to purchase what you have made known.

OCTAVIUS CAESAR

Nay, blush not, Cleopatra; I approve
Your wisdom in the deed.

CLEOPATRA

See, Caesar! O, behold,
How pomp is follow’d! mine will now be yours;
And, should we shift estates, yours would be mine.
The ingratitude of this Seleucus does
Even make me wild: O slave, of no more trust
Than love that’s hired! What, goest thou back? thou shalt
Go back, I warrant thee; but I’ll catch thine eyes,
Though they had wings: slave, soulless villain, dog!
O rarely base!

OCTAVIUS CAESAR

Good queen, let us entreat you.

CLEOPATRA

O Caesar, what a wounding shame is this,
That thou, vouchsafing here to visit me,
Doing the honour of thy lordliness
To one so meek, that mine own servant should
Parcel the sum of my disgraces by
Addition of his envy! Say, good Caesar,
That I some lady trifles have reserved,
Immoment toys, things of such dignity
As we greet modern friends withal; and say,
Some nobler token I have kept apart
For Livia and Octavia, to induce
Their mediation; must I be unfolded
With one that I have bred? The gods! it smites me
Beneath the fall I have.

To SELEUCUS
Prithee, go hence;
Or I shall show the cinders of my spirits
Through the ashes of my chance: wert thou a man,
Thou wouldst have mercy on me.

OCTAVIUS CAESAR

Forbear, Seleucus.

Exit SELEUCUS

CLEOPATRA

Be it known, that we, the greatest, are misthought
For things that others do; and, when we fall,
We answer others’ merits in our name,
Are therefore to be pitied.

OCTAVIUS CAESAR

Cleopatra,
Not what you have reserved, nor what acknowledged,
Put we i’ the roll of conquest: still be’t yours,
Bestow it at your pleasure; and believe,
Caesar’s no merchant, to make prize with you
Of things that merchants sold. Therefore be cheer’d;
Make not your thoughts your prisons: no, dear queen;
For we intend so to dispose you as
Yourself shall give us counsel. Feed, and sleep:
Our care and pity is so much upon you,
That we remain your friend; and so, adieu.

CLEOPATRA

My master, and my lord!

OCTAVIUS CAESAR

Not so. Adieu.

Flourish. Exeunt OCTAVIUS CAESAR and his train

CLEOPATRA

He words me, girls, he words me, that I should not
Be noble to myself: but, hark thee, Charmian.

Whispers CHARMIAN

IRAS

Finish, good lady; the bright day is done,
And we are for the dark.

CLEOPATRA

Hie thee again:
I have spoke already, and it is provided;
Go put it to the haste.

CHARMIAN

Madam, I will.

Re-enter DOLABELLA

DOLABELLA

Where is the queen?

CHARMIAN

Behold, sir.

Exit

CLEOPATRA

Dolabella!

DOLABELLA

Madam, as thereto sworn by your command,
Which my love makes religion to obey,
I tell you this: Caesar through Syria
Intends his journey; and within three days
You with your children will he send before:
Make your best use of this: I have perform’d
Your pleasure and my promise.

CLEOPATRA

Dolabella,
I shall remain your debtor.

DOLABELLA

I your servant,
Adieu, good queen; I must attend on Caesar.

CLEOPATRA

Farewell, and thanks.

Exit DOLABELLA
Now, Iras, what think’st thou?
Thou, an Egyptian puppet, shalt be shown
In Rome, as well as I mechanic slaves
With greasy aprons, rules, and hammers, shall
Uplift us to the view; in their thick breaths,
Rank of gross diet, shall be enclouded,
And forced to drink their vapour.

IRAS

The gods forbid!

CLEOPATRA

Nay, ’tis most certain, Iras: saucy lictors
Will catch at us, like strumpets; and scald rhymers
Ballad us out o’ tune: the quick comedians
Extemporally will stage us, and present
Our Alexandrian revels; Antony
Shall be brought drunken forth, and I shall see
Some squeaking Cleopatra boy my greatness
I’ the posture of a whore.

IRAS

O the good gods!

CLEOPATRA

Nay, that’s certain.

IRAS

I’ll never see ‘t; for, I am sure, my nails
Are stronger than mine eyes.

CLEOPATRA

Why, that’s the way
To fool their preparation, and to conquer
Their most absurd intents.

Re-enter CHARMIAN
Now, Charmian!
Show me, my women, like a queen: go fetch
My best attires: I am again for Cydnus,
To meet Mark Antony: sirrah Iras, go.
Now, noble Charmian, we’ll dispatch indeed;
And, when thou hast done this chare, I’ll give thee leave
To play till doomsday. Bring our crown and all.
Wherefore’s this noise?

Exit IRAS. A noise within

Enter a Guardsman

Guard

Here is a rural fellow
That will not be denied your highness presence:
He brings you figs.

CLEOPATRA

Let him come in.

Exit Guardsman
What poor an instrument
May do a noble deed! he brings me liberty.
My resolution’s placed, and I have nothing
Of woman in me: now from head to foot
I am marble-constant; now the fleeting moon
No planet is of mine.

Re-enter Guardsman, with Clown bringing in a basket

Guard

This is the man.

CLEOPATRA

Avoid, and leave him.

Exit Guardsman
Hast thou the pretty worm of Nilus there,
That kills and pains not?

Clown

Truly, I have him: but I would not be the party
that should desire you to touch him, for his biting
is immortal; those that do die of it do seldom or
never recover.

CLEOPATRA

Rememberest thou any that have died on’t?

Clown

Very many, men and women too. I heard of one of
them no longer than yesterday: a very honest woman,
but something given to lie; as a woman should not
do, but in the way of honesty: how she died of the
biting of it, what pain she felt: truly, she makes
a very good report o’ the worm; but he that will
believe all that they say, shall never be saved by
half that they do: but this is most fallible, the
worm’s an odd worm.

CLEOPATRA

Get thee hence; farewell.

Clown

I wish you all joy of the worm.

Setting down his basket

CLEOPATRA

Farewell.

Clown

You must think this, look you, that the worm will
do his kind.

CLEOPATRA

Ay, ay; farewell.

Clown

Look you, the worm is not to be trusted but in the
keeping of wise people; for, indeed, there is no
goodness in worm.

CLEOPATRA

Take thou no care; it shall be heeded.

Clown

Very good. Give it nothing, I pray you, for it is
not worth the feeding.

CLEOPATRA

Will it eat me?

Clown

You must not think I am so simple but I know the
devil himself will not eat a woman: I know that a
woman is a dish for the gods, if the devil dress her
not. But, truly, these same whoreson devils do the
gods great harm in their women; for in every ten
that they make, the devils mar five.

CLEOPATRA

Well, get thee gone; farewell.

Clown

Yes, forsooth: I wish you joy o’ the worm.

Exit

Re-enter IRAS with a robe, crown, & c

CLEOPATRA

Give me my robe, put on my crown; I have
Immortal longings in me: now no more
The juice of Egypt’s grape shall moist this lip:
Yare, yare, good Iras; quick. Methinks I hear
Antony call; I see him rouse himself
To praise my noble act; I hear him mock
The luck of Caesar, which the gods give men
To excuse their after wrath: husband, I come:
Now to that name my courage prove my title!
I am fire and air; my other elements
I give to baser life. So; have you done?
Come then, and take the last warmth of my lips.
Farewell, kind Charmian; Iras, long farewell.

Kisses them. IRAS falls and dies
Have I the aspic in my lips? Dost fall?
If thou and nature can so gently part,
The stroke of death is as a lover’s pinch,
Which hurts, and is desired. Dost thou lie still?
If thus thou vanishest, thou tell’st the world
It is not worth leave-taking.

CHARMIAN

Dissolve, thick cloud, and rain; that I may say,
The gods themselves do weep!

CLEOPATRA

This proves me base:
If she first meet the curled Antony,
He’ll make demand of her, and spend that kiss
Which is my heaven to have. Come, thou
mortal wretch,

To an asp, which she applies to her breast
With thy sharp teeth this knot intrinsicate
Of life at once untie: poor venomous fool
Be angry, and dispatch. O, couldst thou speak,
That I might hear thee call great Caesar ass
Unpolicied!

CHARMIAN

O eastern star!

CLEOPATRA

Peace, peace!
Dost thou not see my baby at my breast,
That sucks the nurse asleep?

CHARMIAN

O, break! O, break!

CLEOPATRA

As sweet as balm, as soft as air, as gentle,—
O Antony!—Nay, I will take thee too.

Applying another asp to her arm
What should I stay—

Dies

CHARMIAN

In this vile world? So, fare thee well.
Now boast thee, death, in thy possession lies
A lass unparallel’d. Downy windows, close;
And golden Phoebus never be beheld
Of eyes again so royal! Your crown’s awry;
I’ll mend it, and then play.

Enter the Guard, rushing in

First Guard

Where is the queen?

CHARMIAN

Speak softly, wake her not.

First Guard

Caesar hath sent—

CHARMIAN

Too slow a messenger.

Applies an asp
O, come apace, dispatch! I partly feel thee.

First Guard

Approach, ho! All’s not well: Caesar’s beguiled.

Second Guard

There’s Dolabella sent from Caesar; call him.

First Guard

What work is here! Charmian, is this well done?

CHARMIAN

It is well done, and fitting for a princess
Descended of so many royal kings.
Ah, soldier!

Dies

Re-enter DOLABELLA

DOLABELLA

How goes it here?

Second Guard

All dead.

DOLABELLA

Caesar, thy thoughts
Touch their effects in this: thyself art coming
To see perform’d the dreaded act which thou
So sought’st to hinder.

Within ‘A way there, a way for Caesar!’

Re-enter OCTAVIUS CAESAR and all his train marching

DOLABELLA

O sir, you are too sure an augurer;
That you did fear is done.

OCTAVIUS CAESAR

Bravest at the last,
She levell’d at our purposes, and, being royal,
Took her own way. The manner of their deaths?
I do not see them bleed.

DOLABELLA

Who was last with them?

First Guard

A simple countryman, that brought her figs:
This was his basket.

OCTAVIUS CAESAR

Poison’d, then.

First Guard

O Caesar,
This Charmian lived but now; she stood and spake:
I found her trimming up the diadem
On her dead mistress; tremblingly she stood
And on the sudden dropp’d.

OCTAVIUS CAESAR

O noble weakness!
If they had swallow’d poison, ‘twould appear
By external swelling: but she looks like sleep,
As she would catch another Antony
In her strong toil of grace.

DOLABELLA

Here, on her breast,
There is a vent of blood and something blown:
The like is on her arm.

First Guard

This is an aspic’s trail: and these fig-leaves
Have slime upon them, such as the aspic leaves
Upon the caves of Nile.

OCTAVIUS CAESAR

Most probable
That so she died; for her physician tells me
She hath pursued conclusions infinite
Of easy ways to die. Take up her bed;
And bear her women from the monument:
She shall be buried by her Antony:
No grave upon the earth shall clip in it
A pair so famous. High events as these
Strike those that make them; and their story is
No less in pity than his glory which
Brought them to be lamented. Our army shall
In solemn show attend this funeral;
And then to Rome. Come, Dolabella, see
High order in this great solemnity.

Exeunt

Король Лир — Татьяна Щепкина-Куперник

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лиp, король Британии.
Король Французский.
Герцог Бургундский.
Герцог Коpнуольский (Корнуол).
Герцог Альбанский (Альбани).
Граф Кент.
Граф Глостер.
Эдгар, сын Глостера.
Эдмунд, побочный сын Глостера.
Куpан, придворный.
Старик, арендатор у Глостера.
Лекарь.
Шут.
Освальд, дворецкий Гонерильи.
Офицер под начальством Эдмунда.
Дворянин из свиты Корделии.
Герольд.
Слуги Корнуола.

Гонерилья |
Pегана    } дочери Лира.
Корделия  |

Рыцари из свиты Лира, военачальники, гонцы, воины, придворные и слуги.

Место действия: Британия.

AKT ПЕРВЫЙ

СЦЕНА 1

Тронный зал во дворце короля Лира.
Входят Кент, Глостер и Эдмунд.

Кент

Мне казалось, что король больше благоволит к герцогу Альбанскому, чем к
Корнуольскому.

Глостер

Так   нам   всем,   казалось.   Но  теперь,  при  разделе  королевства,
положительно  нельзя  заключить,  которого  из  герцогов  он  больше  ценит;
равновесие так соблюдено, что ни один из них не мог бы выбрать лучшей части.

Кент

Это ваш сын, милорд?

Глостер

Я взял на себя его воспитание, сэр. Мне так часто приходилось краснеть,
говоря об этом, что теперь я уже закалился.

Кент

Я вас не понимаю.

Глостер

Зато его мать очень хорошо понимала* меня; из-за этого у нее округлился
живот,  и  она  раньше  получила  сына в колыбель, чем мужа в постель. Чуете
здесь грех?

Кент

Я не жалею, что он был совершен, раз он дал такой прекрасный плод.

Глостер

Но  у  меня  есть еще сын, на год старше этого, вполне законный, что не
делает  его  дороже  в  моих  глазах.  Хоть этот плут явился на свет немного
дерзко и прежде, чем за ним послали, но мать его была прекрасна. Изготовляли
мы  его с большим удовольствием, и я обязан признать этого шельмеца сыном. —
Ты знаешь, кто этот благородный вельможа, Эдмунд?

Эдмунд

Нет, милорд.

Глостер

Это — лорд Кент: запомни его как моего почитаемого друга.

Эдмунд

Я к услугам вашей светлости.

Кент

Я уверен, что полюблю вас, и хотел бы узнать вас покороче.

Эдмунд

Сэр, я постараюсь заслужить это.

Глостер

Он был в отсутствии девять лет и скоро опять уедет. — Король идет сюда.

Фанфары.
Входят Лир, Корнуол, Альбани, Гонерилья, Регана,
Корделия и свита.

Лир

Король Французский и Бургундский герцог
Пускай пожалуют. — Введи их, Глостер.

Глостер

Да, государь.

Уходят Глостер и Эдмунд.

Лиp

Меж тем мы давний замысел откроем. —
Подать мне карту! — Знайте: разделили
Мы на три части королевство наше,
Решивши твердо сбросить с дряхлых плеч
Всю тяжесть государственных забот,
Отдав их юным силам, чтоб без ноши
Плестись нам к смерти. Альбани, наш сын,
И ты, Корнуол, нас любящий не меньше, —
Мы обнародовать сейчас желаем,
Что дочерям даем, в предупрежденье
Раздоров в будущем. Два государя,
Французский и Бургундский, добиваясь
У нашей младшей дочери любви,
Здесь, при дворе, влюбленные, гостят
И ждут ответа. — Дочери мои,
Скажите, — раз мы отдаем вам власть,
И земли, и правленье государством, —
Которая из трех нас больше любит?
Тогда щедрее наградим мы ту,
Чьи качества природные заслугой
Возвысятся, сильнее. — Гонерилья,
Ты старшая — речь за тобой.

Гонерилья

Отец!
Люблю вас больше, чем словами скажешь;
Превыше зренья, воздуха, свободы,
Всего, что ценно, редкостно, прекрасно,
Как жизнь, здоровье, красота и честь,
Как только может дочь любить отца;
Любовью, при которой речь смолкает.
Превыше этого я вас люблю.

Корделия
(в сторону)

Что ж я скажу? Должна, любя, молчать.

Лир
(Гонерилье)

Весь этот край, от той границы к этой,
С тенистыми лесами и полями,
Край полноводных рек, лугов роскошных
Тебе отдам и твоему потомству
На веки вечные. — Что ж скажет нам
Вторая дочь, любезная Регана?

Регана

Из одного металла я с сестрою,
Одной цены. Я чувствую всем сердцем —
Она мою любовь вам описала.
Но я к ее словам еще прибавлю:
Противны мне все радости иные,
Какие есть в богатом мире чувств;
Одно блаженство для меня — в любви
К вам, государь!

Корделия
(в сторону)

О бедная Корделия!
Но нет, я не бедна: моя любовь
Сильнее слов моих.

Лир
(Регане)

Тебе с потомством навсегда в наследье
Даем мы эту треть страны, пространством,
И ценностью, и красотой не меньше,
Чем Гонерильи часть.
(Корделии)
Ты ж, наша радость —
Последняя, не меньшая, — чье сердце —
Предмет любви и спора лоз французских
И молока бургундского, что скажешь,
Чтоб долей превзойти сестер? Что скажешь?

Коpделия

Ничего, государь.

Лир

Ничего?

Корделия

Ничего.

Лир

Из ничего не выйдет ничего.
Подумай и скажи.

Корделия

Увы, не в силах
В уста вложить я сердце… Я люблю вас,
Как долг велит, — не больше и не меньше.

Лир

Как! Как, Корделия! Исправь ответ свой,
Судьбы своей не порти.

Корделия

Государь,
Вы дали жизнь мне, вы меня питали,
Меня любили; я за все, как должно,
Вам повинуюсь, вас люблю и чту.
Зачем же сестры выходили замуж,
Коль говорят, что любят только вас?
Ведь если выйду замуж я, — супругу
Отдам я часть любви, забот и долга;
Наверно, замуж не пойду, как сестры, —
Чтоб только вас любить.

Лир

И это ты от сердца говоришь?

Корделия

Да, государь.

Лир

Так молода — и так черства душой!

Корделия

Так молода — и так правдива сердцем.

Лир

Пусть так; что ж, будь тебе приданым правда.
А я клянусь священным светом солнца,
Клянусь Гекаты тайнами и ночью,
Клянусь влиянием светил небесных,
Что правят нашей жизнию и смертью:
От всех забот отцовских отрекаюсь,
От всякого родства и кровной связи;
Отныне ты любви моей и мне
Чужда, чужда навеки! Дикий скиф
Иль тот, кто собственных детей съедает,
Чтоб голод утолить, мне так же будет
Приятен, мил и близок, как и ты,
Когда-то дочь моя.

Кент

Мой государь!

Лир

Ни слова, Кент,
Уйди, не становись между драконом
И яростью его. Ее любил я
Всех больше, думал отдых свой доверить
Ее заботе нежной. Прочь, исчезни!
Клянусь покоем, что найду в могиле,
Я сердце отрываю от нее!
Позвать Француза! Кто тут возражает?
Позвать Бургундца! — Альбани и Корнуол,
К своим частям прибавьте третью долю,
А ей будь мужем то высокомерье,
Которое она зовет своим
Чистосердечьем. Вам передаю
Всю власть, все привилегии мои
И все права, присущие монарху.
Сто рыцарей себе оставлю свитой
И с ними буду жить поочередно
По месяцу у вас. Я удержу
Лишь королевский титул и почет,
Доходы ж все, правление и власть —
Вам, сыновьям моим; а в подтвержденье
Венец мой разделите.
(Отдает им венец.)

Кент

Лир великий,
В котором чтил всегда я короля,
Любил отца и слушался владыку,
Чье имя поминал всегда в молитвах…

Лир

Натянут лук, так берегись стрелы!

Кент

Спускай же тетиву, пронзи мне сердце
Своей стрелой! Кент будет дерзким, если
Безумен Лир. Что хочешь делать, старец?
Ты думаешь, что долг умолкнет в страхе,
Коль власть послушна лести? Правда — долг наш,
Когда величие впадает в бред.
Одумайся! Престол свой сохрани
И ярость укроти. Ручаюсь жизнью,
Дочь младшая тебя не меньше любит;
Не там пусты сердца, где речь тиха:
Шумит лишь тот, где пустота внутри.

Лир

Кент, замолчи, коль жизнью дорожишь!

Кент

Я жизнь свою всегда считал залогом,
Который я готов был ежечасно
Отдать твоим врагам; я не боюсь
Ее утратить, чтоб спасти тебя.

Лир

Прочь с глаз моих!

Кент

Смотри яснее, Лир!
Дай мне твоим остаться верным оком.

Лир

Клянусь я Аполлоном…

Кент

Аполлоном
Клянусь и я, король мой: ты напрасно
Зовешь своих богов!

Лир

О раб неверный!
(Хватается за меч.)

Альбани и Корнуол

Остановитесь, государь!

Кент

Рази!
Убей врача, а плату передай
Недугу злому! Отмени решенье;
Не то, пока в груди дыханье, буду
Твердить: ты сделал худо!

Лир

Внимай, крамольник. Долг твой — мне внимать!
Ты нас склонял нарушить наш обет, —
Чему примера не было, — и гордо
Встал меж решением и властью нашей,
Чего наш сан и нрав не переносят.
Я здесь король. Так вот твоя награда:
Пять дней тебе даем, чтоб приготовить
Себя к защите от земных невзгод,
Чтоб на шестой спиною ненавистной
К владениям моим ты обернулся,
И если на десятый день найдут
Здесь в королевстве след твоей ноги —
В тот миг умрешь. Ступай! Клянусь богами,
Решенье неизменно!

Кент

Прощай, король; раз ты таков, о Лир,
Изгнанье — здесь, а там — свободный мир.
(Корделии.)
Тебя ж хранят пусть боги от дурного!
Твоя правдива мысль и верно слово.
(Регане и Гонерилье.)
Пусть пышность речи подтвердится вами,
Чтоб процвели слова любви — делами.
(Герцогам и придворным.)
Прощайте все; жизнь старую свою
Ваш Кент и в новом поведет краю!
(Уходит.)

Фанфары.
Входят Глостер, король Французский, герцог
Бургундский и свита.

Глостер

Король и герцог здесь, мой государь.

Лир

Бургундский герцог,
К вам обращаюсь прежде. С королем
Вы спорили за нашу дочь меньшую.
Какое же приданое вам нужно,
Чтоб вы не отказались?

Герцог Бургундский

Государь,
Не больше, чем обещано; а меньше
Вы не дадите!

Лиp

Благородный герцог,
Ее мы раньше дорого ценили;
Теперь цена упала. Вот она:
Коль что-нибудь в созданье лицемерном
Иль все — с прибавкой гнева моего,
И только — вам по вкусу, — вот она,
Вся ваша.

Герцог Бургундский

Я не знаю, что ответить.

Лир

Хотите вы порочную и всем
Немилую, навлекшую наш гнев,
С приданым из отцовского проклятья,
Отвергнутую нами навсегда, —
Взять иль оставить?

Герцог Бургундский

Государь, простите:
Не труден выбор при таких условьях.

Лир

Оставьте же ее. Клянусь творцом,
Я вам ее богатства перечислил.
(Королю Французскому.)
Вам, государь, за дружбу не воздам
Союзом с той, кого я ненавижу.
Любите же кого-нибудь достойней,
Чем эта тварь. Ее сама природа
Признать стыдится!

Король Французский

Как мне странно слышать!
До сей поры любимейшая дочь,
Предмет похвал и старости утеха,
Всех ближе, всех дороже, — в миг один
Могла свершить чудовищный проступок,
Порвавший всю любовь? Ее вина
Должна быть беспримерной и ужасной,
Раз та любовь, что вы питали к ней,
Исчезла так внезапно. Но поверить
В ее вину заставит разве чудо
Рассудок мой!

Корделия

Но, государь, молю вас,
Раз это все случилось оттого,
Что не дано мне льстивое искусство
Речей неискренних, что я привыкла
Высказывать лишь то, что я могла бы
Делами подтвердить, — скажите всем,
Что не порок, убийство или низость,
Нечистый грех или бесчестный шаг
Меня лишили милости отцовской,
Но недостаток (в нем — мое богатство)
Просящих взглядов, льстивых слов. Я рада
Их не иметь, хотя за то лишаюсь
Любви отца.

Лир

О, лучше б не родиться
Тебе на свет, чем мне мне угодить!

Король Французский

И только-то? Природное смущенье,
Что высказать не смеет иногда
Намерений своих? — Бургундский герцог,
Что скажете принцессе вы? Любовь
Не есть любовь, коль в ней преобладает
Расчет. Хотите в жены взять ее?
Она сама богатство.

Герцог Бургундский
(Лиру)

Государь,
Отдайте лишь обещанную часть, —
Корделия бургундской герцогиней
Сейчас же станет.

Лир

Нет! Ничего! Я клятву дал — я тверд.

Герцог Бургундский
(Корделии)

Тогда — жалею; но с отцом потерян
И муж для вас.

Корделия

Мне муж такой не нужен!
Раз вся его любовь — один расчет,
Я — не жена ему.

Король Французский

Прекрасная, ты в нищете богата,
Покинутая — вдвое дорога,
В немилости — еще милее стала.
Беру тебя со всем, что ты имеешь;
Беру законно брошенное всеми. —
Как странно, боги! — Общее презренье
Усилило любви моей горенье.
(Лиру.)
Ты нищей бросил дочь на милость мне;
Во Франции, в прекрасной стороне,
Она моею станет королевой;
Не разлучусь с бесценнейшею девой;
Всем герцогам Бургундии туманной
Не откупить теперь моей желанной. —
Скажи «прости» недобрым их сердцам;
Здесь потеряв, найдешь награду там.

Лир

Бери ее, она — твоя. У нас
Нет дочери такой; в последний раз
Ее мы видим. В путь без промедленья,
Без милости и без благословенья! —
Пойдемте, герцог.

Фанфары.
Уходят Лир, герцог Бургундский, Корнуол,
Альбани, Глостер и свита.

Король Французский

С сестрами простись.

Корделия

Сокровища отца, вас покидает
Корделия в слезах. Я знаю, кто вы…
Но, как сестра, все ваши недостатки
Не стану называть. Отца любите.
Его вверяю вашим многословным
Сердцам. Увы! Будь я ему мила,
Ему бы лучший я приют нашла.
Прощайте, сестры.

Регана

Прошу нас не учить!

Гонерилья

Сама старайся
Супругу угодить, что взял тебя
Из милости! Нарушив послушанье,
Ты заслужила все свои страданья.

Корделия

Но злые козни время обнаружит,
И тайный умысел позор заслужит.
Желаю счастья!

Король Французский

Милая, идем!

Уходят Король Французский и Корделия.

Гонерилья

Сестра,  мне  очень нужно поговорить с тобой о том, что близко касается
нас обеих. Отец, кажется, решил уехать сегодня же вечером?

Регана

Да, с вами, а следующий месяц он проведет у нас.

Гонерилья

Ты видишь, как в старости он стал переменчив. Мы сейчас могли убедиться
в этом. Он всегда любил сестру больше, чем нас; и можно удивляться тому, как
необдуманно он сейчас отрекся от нее.

Pегана

Это уж болезнь его возраста. Да он и всегда плохо знал самого себя.

Гонерилья

Даже  в  лучшие годы своей жизни он был чересчур вспыльчив, а теперь мы
должны будем страдать не только от укоренившихся в нем дурных привычек, но и
от всяких вздорных причуд, порождаемых раздражительной старостью.

Pегана

Да, нам придется на себе испытать припадки его самодурства, вроде того,
как он изгнал Кента.

Гонерилья

Или  вроде  того,  как он попрощался с Французским королем. Давай будем
действовать  сообща: если при таком состоянии он еще сохранит власть, то его
отречение доставит нам только неприятности.

Pегана

Мы это хорошенько обдумаем.

Гонерилья

Надо что-нибудь предпринять, пока еще не поздно.

Уходят.

СЦЕНА 2

Зал в замке графа Глостера.
Входит Эдмунд с письмом в руках.

Эдмунд

Природа, ты мой бог. Твоим законам
Подвластен я. К чему мне подчиняться
Проклятию привычки, позволять
Обычаю так унижать меня
За то, что я родился позже брата
На год иль два? Что значит — незаконный?
И почему я низок, если так же
Я силен телом, благороден духом
И так же строен, как любой, рожденный
Супругою почтенной? Почему
Клеймят нас кличкой: «незаконный», «низкий»?
Мы — «незаконные»! Мы — «низки, низки»!
Но нам в отрадном грабеже природы
Дается больше сил и пылкой мощи,
Чем на докучной, заспанной постели
Потратится на полчище глупцов,
Зачатых в полусне! — Эдгар законный,
Я должен земли получить твои;
Отцу не меньше дорог незаконный
Чем ты, законный. Как звучит: «законный»!
Ну, мой законный брат, удайся только
Мне выдумка с письмом, — Эдмунд презренный
Законным станет. Я расту, я крепну.
На помощь незаконным, боги!

Входит Глостер.

Глостер

Так изгнан Кент! Король Французский в гневе
Покинул нас. А Лир уехал в ночь,
Отрекшись от престола, отказавшись
От прав своих… И это так внезапно…
А вот и ты, Эдмунд! Какие вести?

Эдмунд

Нет никаких, милорд.
(Прячет письмо.)

Глостер

Почему ты так старательно прячешь это письмо?

Эдмунд

Я не слыхал ничего нового, милорд.

Глостер

Что за бумагу ты читал?

Эдмунд

Я ничего не читал, милорд.

Глостер

Ничего!  Почему  же ты так быстро спрятал это в карман? Раз там не было
ничего,  то  нечего было это так спешить прятать. Дай сюда… ну!.. Если там
нет ничего, очки мне не понадобятся.

Эдмунд

Умоляю  вас,  сэр, простите меня. Это письмо от брата, я еще не дочитал
его, но, бегло просмотрев, я нахожу, что вам его не следует читать.

Глостер

Дайте мне письмо, сэр.

Эдмунд

Дам ли я вам его или не дам — я все равно оскорблю вас. Его содержание,
насколько я понимаю, заслуживает порицания.

Глостер

Покажи, покажи!

Эдмунд

Я  надеюсь,  —  в оправданье брата, — что он написал это только с целью
испытать мою добродетель.

Глостер
(читает)

«…Такие  понятия  и  такое  уважение  к старости только отравляют нам
жизнь   в  наши  лучшие  годы,  лишая  нас  возможности  пользоваться  нашим
богатством  до  тех  пор,  пока  старость не помешает нам наслаждаться им. Я
начинаю  ощущать  бесцельность  и  глупость  этой гнетущей тирании старости,
властвующей  над  нами  не  потому,  что она могущественна, а потому, что ее
терпят.  Приходи ко мне, чтобы об этом поговорить подробно. Если бы наш отец
мог  заснуть  и  не  просыпаться,  пока  я не разбужу его, тебе досталась бы
половина его доходов, и ты был бы на всю жизнь любимым братом Эдгара».
Гм…  Заговор!..  «Не  просыпаться,  пока  я  не  разбужу  его… тебе
досталась  бы половина его доходов…» Мой сын Эдгар! Неужели его рука могла
написать  это?  Его сердце и ум — задумать это? Когда ты получил это письмо?
Кто тебе его принес?

Эдмунд

Его  никто  не  приносил,  милорд, в том-то и штука. Оно было брошено в
окно моей комнаты.

Глостер

И ты узнал руку своего брата?

Эдмунд

Если бы это письмо содержало что-нибудь хорошее, я поклялся бы, что это
его рука; но в данном случае я хотел бы думать, что это не так.

Глостер

Это его рука.

Эдмунд

Да, это его рука, милорд, но я хочу надеяться, что сердце его не было в
согласии с рукой.

Глостер

Он никогда раньше не заговаривал с тобой об этом?

Эдмунд

Никогда,  милорд; но я часто слышал от него такое мнение, что когда сын
достиг зрелого возраста, а отец состарился, то отец должен перейти под опеку
своего сына, а сын — распоряжаться всеми доходами.

Глостер

Ах   негодяй,   негодяй!   В  письме  та  же  мысль.  Мерзкий  негодяй!
Извращенный,  отвратительный негодяй! Зверь! Хуже зверя! Ступай, разыщи его.
Я заключу его под стражу. Отвратительный негодяй! Где он?

Эдмунд

Не  знаю  наверное,  милорд.  Если  вы сдержите ваше негодование против
брата,  пока  не  разузнаете  в  точности  об  его  намерениях,  вы изберете
правильный путь; если же вы сразу примете суровые меры, проявив, быть может,
к  нему  несправедливость,  это  принесет  ущерб  вашей  собственной чести и
окончательно  убьет  его  сыновнее  повиновение.  Я  готов  поручиться своей
жизнью,  что  он  написал  это, желая только проверить мою преданность вашей
светлости, без всякого дурного умысла.

Глостер

Ты так думаешь?

Эдмунд

Если  ваша  светлость сочтет это удобным, я устрою: так, чтобы вы могли
слышать  нашу  беседу  и  удостовериться  собственными  ушами  во  всем — не
откладывая, сегодня же вечером.

Глостер

Он не может быть таким чудовищем, чтобы…

Эдмунд

Конечно нет.

Глостер

Против  отца,  который  так нежно и искренно любит его! Клянусь небом и
землей!  Эдмунд,  найди  его;  выведай  его  мысли;  действуй  так, как тебе
подскажет  твой  ум.  Я  готов  отдать  все  на  свете,  чтобы только узнать
настоящую правду.

Эдмунд

Я  разыщу  его  немедленно, сэр, и приложу все старания, а потом доложу
вам обо всем.

Глостер

Эти  недавние  затмения,  солнечное  и лунное, не предвещают нам ничего
доброго. Хотя исследователи природы и объясняют их разными способами, все же
природа  тяжко страдает от их последствий: любовь охладевает, дружба гибнет,
братья восстают один на другого, в городах, в деревнях — раздоры, во дворцах
—  измены,  и  узы  расторгаются между детьми и родителями. На моем негодном
сыне  исполняется предсказание: сын восстает на отца; король нарушает законы
природы;  отец  восстает  на  своего ребенка. Хорошие времена прошли; всякие
махинации,  лукавство,  измена,  губительные  несогласия  будут  нас  теперь
терзать  до  самой  могилы.  Найди  этого  злодея,  Эдмунд;  ты  об  этом не
пожалеешь. Будь осмотрителен. — А благородный, верный Кент — в изгнании! Вся
вина его — в честности. Как все это странно! (Уходит.)

Эдмунд

Вот  изумительная  человеческая  глупость!  Как  только  счастье от нас
отворачивается,  нередко по нашей же вине, мы обвиняем в своих бедах солнце,
луну  и звезды, как будто мы становимся злодеями — по неизбежности, глупцами
—  по  небесному  велению,  плутами,  ворами  и мошенниками — от воздействия
небесных  сфер,  пьяницами,  лгунами  и прелюбодеями — под влиянием небесных
светил,  и  вообще  как  будто  всем,  что  в  нас есть гнусного, мы обязаны
божественному  произволению.  Замечательная  увертка развратника — сваливать
ответственность  за свои блудливые наклонности на звезды. Отец мой сошелся с
моей  матерью  под  созвездием  Дракона,  а родился я под созвездием Большой
Медведицы — и потому мне следует быть жестоким и развратным! Вздор! Я был бы
таким  же, каков я есть, хотя бы над моим незаконным рождением мерцала самая
девственная звезда на всем небосклоне.

Входит Эдгар.

А,   вот  и  он,  как  развязка  в  старинной  комедии.  Разыграю  роль
меланхолического  негодяя, вздыхающего, как сумасшедший Том из Бедлама. — О,
эти затмения пророчат нам раздоры! Фа-соль-ля-ми!

Эдгар

Здравствуй, брат Эдмунд. О чем ты так глубоко задумался?

Эдмунд

Я все думаю, брат, о предсказании, которое недавно прочел, насчет того,
что должно последовать за этими затмениями.

Эдгар

А тебя это занимает?

Эдмунд

Уверяю  тебя,  все  эти предсказания, к несчастью, сбываются: например,
неестественность   отношений   между   детьми   и   родителями,  смертность,
дороговизна,  раз-  рыв  старинной  дружбы,  раздоры в государстве, угрозы и
цроклятия королям и дворянству, напрасная подозрительность, изгнание друзей,
падение   дисциплины  в  войсках,  нарушения  супружеских  обетов  и  многое
другое…

Эдгар

С каких это пор ты записался в астрономы?

Эдмунд

Ну, ладно. Когда ты виделся в последний раз с отцом?

Эдгар

Вчера вечером.

Эдмунд

Говорил ты с ним?

Эдгар

Да, добрых два часа.

Эдмунд

Вы  расстались по-хорошему? Ты не заметил в нем, по словам или по лицу,
какого-нибудь неудовольствия?

Эдгар

Не заметил ничего.

Эдмунд

Припомни,  не  оскорбил  ли  ты  его  чем-нибудь. И, прошу тебя, погоди
показываться  ему  на глаза, пока горячность его гнева не остынет немного. В
настоящую  минуту  ярость  так  бушует  в  нем,  что он не остановится перед
каким-нибудь жестоким поступком.

Эдгар

Какой-нибудь негодяй наговорил ему на меня!

Эдмунд

Боюсь,  что  так.  Прошу  тебя,  будь  осторожен,  пока  его  ярость не
смягчится.  Пойдем  ко мне в комнату; я там устрою так, что ты услышишь, как
он  будет о тебе говорить. Иди, пожалуйста; вот тебе мой ключ. А если будешь
выходить, возьми с собой оружие.

Эдгар

Оружие, брат?

Эдмунд

Брат,  я советую тебе для твоей же пользы. Пускай я бесчестный человек,
если  против  тебя  не  замыслили дурного. Я тебе только намекнул о том, что
слышал  и  видел:  всей  правды и всего ужаса я не открыл тебе. Прошу, уходи
отсюда.

Эдгар

Но я скоро узнаю от тебя, в чем дело?

Эдмунд

Положись на меня.

Уходит Эдгар.

Отец доверчив, брат мой благороден;
Так далека от зла его натура,
Что он в него не верит. Глупо честен:
С ним справлюсь я легко. Тут дело ясно.
Пусть не рожденье — ум мне даст наследство:
Для этой цели хороши все средства.

СЦЕНА 3

Комната во дворце герцога Альбанского.
Входят Гонерилья и Освальд, ее управитель.

Гонерилья

Неужели отец прибил моего слугу за то, что тот выбранил его шута?

Освальд

Да, миледи.

Гонерилья

Меня он мучит день и ночь! Всечасно
Мы терпим оскорбленья от него.
Я больше этого сносить не стану.
Бушует свита; сам он нас поносит
За всякий вздор. Вернется он с охоты —
Не стану говорить с ним. Ты скажи,
Что я больна. Да с ним не будь услужлив,
Как прежде; я за это отвечаю.

Освальд

Уж едет он, миледи, слышу я.

Рога за сценой.

Гонерилья

И будьте с ним небрежны, как хотите, —
Ты и вся челядь; пусть заметит это.
А если не понравится, пусть едет
К сестре. Мы с ней согласны: не позволим
Над нами властвовать. Старик ленивый!
Сам отдал власть — и хочет всем владеть
По-прежнему! Но старики — что дети,
И строгость вместо ласки им нужна:
Им только пользу принесет она.
Приказ мой помни.

Освальд

Слушаю, миледи.

Гонерилья

И с свитою его посуше будьте;
Чем кончится, не важно, Всем скажи!
Я случая желаю — не дождусь —
Для объясненья. Напишу сестре я,
Чтоб заодно была со мной. — Обедать!..

Уходят.

СЦЕНА 4

Зал там же.
Входит Кент, переодетый.

Кент

Когда удастся так же изменить
Мне речь и голос, без труда достигну
Той доброй цели, для которой я
И внешность изменил. — Ну, Кент-изгнанник!
Коль службу ты найдешь и осужденный,
То верно твой любимый господин
Найдет тебя усердным.

Рога за сценой.
Входят Лиp, pыцари и слуги.

Лир

Чтобы мне не ждать ни минуты обеда! Подавать скорей!

Уходит Слуга.

Что это? Кто ты такой?

Кент

Человек.

Лир

Каково твое занятие и что тебе от нас надо?

Кент

Мое  занятие  —  быть  самим  собой; верно служить тому, кто окажет мне
доверие;  любить  того, кто честен; водиться с тем, кто мудр и мало говорит;
бояться Страшного суда; сражаться, когда надо, и не есть рыбы*.

Лир

Кто же ты такой?

Кент

Я — честнейший малый и беден, как король.

Лир

Если  ты  так  же  беден  для  подданного, как он — для короля, то ты и
вправду не богат. Чего же ты хочешь?

Кент

Служить.

Лир

Кому же ты хотел бы служить?

Кент

Вам.

Лир

А ты меня знаешь, приятель?

Кент

Не  знаю,  но  в  лице  вашем  есть  что-то такое, что располагает меня
назвать вас своим господином.

Лир

Что же это такое?

Кент

Властность.

Лир

Какую же службу ты можешь нести?

Кент

Честно  хранить  тайны,  ездить верхом, бегать, портить своим рассказом
затейливые  истории  и  попросту  исполнять незатейливые поручения. Все, что
умеют делать обыкновенные люди, — в моих силах, а лучшее во мне — усердие.

Лир

Сколько тебе лет?

Кент

Я  не  так  молод,  сэр, чтобы влюбиться в женщину за песенку, и не так
стар,  чтобы  увлечься  ею  без всяких причин: у меня за спиной сорок восемь
лет.

Лир

Следуй  за  мной. Ты будешь мне служить; если после обеда ты не станешь
мне меньше нравиться, я с тобой не скоро расстанусь. — Обедать! Эй, обедать!
Где мой шут? Мой шут! Ступайте, позовите моего шута!

Уходит один из слуг.
Входит Освальд.

Эй, малый, где моя дочь?

Освальд

С вашего позволения… (Уходит.)

Лир

Что он там говорит? Вернуть этого грубияна!

Уходит один из рыцарей.

Где же мой шут? Эй! Заснули все, что ли?

Возвращается Рыцарь.

Ну что же, где этот ублюдок?

Рыцарь

Он говорит, государь, что дочь ваша нездорова.

Лир

Почему негодяй не вернулся, когда я звал его?

Рыцарь

Государь, он мне самым грубым образом ответил, что не желает.

Лир

Не желает?

Рыцарь

Государь,  я  не  знаю,  в  чем  дело,  но  мне  сдается,  что  с вашим
величеством начинают обращаться без той почтительной преданности, к какой вы
привыкли.  Не  только  прислуга,  но  и сам герцог и дочь ваша далеко не так
вежливы, как раньше.

Лир

А! Ты так думаешь?

Рыцарь

Умоляю  простить  меня,  государь,  если  я  ошибаюсь,  но  мой долг не
позволяет мне молчать, когда я вижу оскорбление вашему величеству.

Лир

Ты  только подтверждаешь то, что мне самому казалось. В последнее время
я   замечаю   некоторую  нерадивость;  но  я  упрекал  себя  за  собственную
подозрительность и не хотел верить в злой умысел. Надо будет обратить на это
особое внимание. Где же мой шут? Я не видел его уже два дня.

Рыцарь

С тех пор как молодая принцесса уехала во Францию, шут очень загрустил.

Лир

Ни  слова об этом. Я сам это заметил. Ступай и скажи моей дочери, что я
хочу говорить с ней.

Уходит один из слуг.

А ты пойди позови моего шута.

Уходит другой Слуга.
Входит Освальд.

Ну-ка, ну-ка, сэр! Подойдите-ка сюда! Кто я такой, сэр?

Освальд

Отец миледи.

Лир

Отец миледи? Ах ты, мерзавец милорда, подлый пес, раб, ты, собака!

Освальд

Ничего подобного, милорд, извините.

Лир

Ты смеешь мне в глаза глядеть, мерзавец? (Бьет его.)

Освальд

Я не позволю бить себя, милорд!

Кент

А с ног сбить позволишь, негодяй? (Сбивает его с ног.)

Лир

Спасибо, приятель; твоя служба мне по душе.

Кент

Довольно, сударь, вставайте. Я научу вас различать людей. Прочь, прочь!
Коли  вам  охота  опять  измерить  пол  своею  длиною, оставайтесь. Но лучше
уходите. Прочь! Понял? (Выталкивает Освальда.) Так!

Лир

Ну,  мой  добрый  слуга, благодарю тебя. Вот тебе за твою службу. (Дает
Кенту денег.)

Входит Шут.

Шут

Дай-ка я его тоже найму. Вот тебе мой дурацкий колпак. (Дает Кенту свой
колпак.)

Лир

А, здравствуй, голубчик! Как ты поживаешь?

Шут

Приятель, взял бы ты мой дурацкий колпак.

Кент

Но почему, шут?

Шут

Почему?  Да  потому,  что  он  идет за тем, кто в немилости. Если ты не
умеешь различать, откуда ветер дует, так скоро схватишь простуду. Бери, бери
мой  колпак!  Подумай,  этот  малый  прогнал  двух  своих  дочерей, а третью
благословил  помимо  своей воли. Если ты хочешь ему служить, тебе нельзя без
дурацкого  колпака.  —  Ну  что, дяденька! Эх, будь у меня два колпака и две
дочери!

Лир

Зачем тебе, дружок?

Шут

Если  б  я  им отдал все мое добро, я бы себе оставил дурацкие колпаки.
Возьми мой, а другой попроси у своих дочек.

Лир

Берегись, голубчик, хлыста!

Шут

Правда  —  это  дворовая  собака,  которую  выгоняют хлыстом; а госпожа
борзая может оставаться у камина, даже когда воняет.

Лиp

Это жестокий укол мне!

Шут

Приятель, я тебя научу присказке.

Лир

Научи.

Шут

Запомни, дяденька:
Прячь то, чем обладаешь,
Молчи о том, что знаешь,
Не все, что есть, давай,
Не ходи, а разъезжай,
Учись всему, в чем слаб,
Оставь вино и баб,
Бросай умело кости,
Ходи пореже в гости.
Так больше сможешь ты найти,
Чем два десятка в двадцати.

Кент

Все это ничего не стоит, шут!

Шут

Это  вроде речи адвоката, которому не заплачено за труды: вы мне ничего
за это не дали. А ты можешь из ничего что-нибудь сделать, дяденька?

Лир

Нет, дружок, из ничего не выйдет ничего.

Шут
(Кенту)

Прошу  тебя, объясни ему, что подобные же доходы он получает и со своей
земли. Мне, шуту, он не хочет верить.

Лир

Злой дурак!

Шут

А скажи, приятель, ты знаешь разницу между злой и доброй глупостью?

Лир

Нет, научи меня, любезный.

Шут

Кто дал тебе совет
Отдать все дочерям?
Дай мне его сюда
Иль за него стань сам.
Кто злой, кто добрый тут дурак —
Все мигом разберут:
Один — в дурацком колпаке,
Другой же — вон он тут!

Лир

Ты называешь меня дураком, дружок?

Шут

Ведь  ты  же  сам  отдал все свои другие звания; а с этим ты родился на
свет.

Кент

Дурак-то не совсем дурак, милорд!

Шут

Нет, ей-богу; лорды и вельможи не дают мне быть одному дураком; если бы
я  взял монополию на глупость, они постарались бы отнять у меня часть ее, да
и  дамы  тоже  не  позволят  мне одному быть дураком: каждому хочется урвать
кусочек. Дяденька, дай мне яйцо, а я за него дам тебе две коронки.

Лир

Что же это за коронки?

Шут

Да  вот,  разрежу  яйцо  пополам  и  съем  его  — останутся от яйца две
коронки.  А  когда  ты разломал свою корону пополам и отдал обе половины, ты
все  равно  что  перенес  через грязь своего осла на собственной спине. Мало
ума  было в твоей плешивой кроне, раз ты снял и отдал золотую корону. Если я
это говорю как дурак, пусть высекут того, кто это докажет.
(Поет.)
Этот год дуракам не везет:
Стали умники все дураками;
Потеряв своим глупостям счет,
В обезьян превратилися сами.

Лир

С каких это пор ты так распелся, бездельник?

Шут

С тех пор, дяденька, как ты из своих дочерей сделал свою матушку — тем,
что дал им в руки розгу и спустил свои штаны.
(Поет.)
Они заплакали от счастья,
А я запел с тоски,
Что сам король мой, как мальчишка,
Попался в дураки!
Прошу тебя, дяденька, найми учителя, чтобы он научил твоего шута лгать;
я бы очень хотел научиться лгать.

Лир

Если ты будешь лгать, бездельник, мы прикажем тебя высечь.

Шут

Не  могу понять, в каком ты родстве с твоими дочерьми? Они обещают меня
высечь  за  то,  что  я  говорю правду, а ты за то, что я лгу. А иногда меня
секут  за  то,  что я молчу. Я хотел бы быть кем угодно, только не шутом! Но
все-таки,  дяденька,  я не хотел бы быть на твоем месте. Ты свой ум разделил
на  две  половинки  и  роздал их, а себе ничего не оставил. Вот идет одна из
половинок.

Входит Гонерилья.

Лир

Что  скажешь,  дочка?  Что  означают  эти  нахмуренные брови? Ты что-то
слишком часто хмуришься последнее время.

Шут

Молодец ты был, когда тебе нечего было обращать внимание на то, что она
на  тебя  хмурится.  А  теперь ты — нуль без цифры. Я лучше тебя теперь: я —
шут,  а  ты  —  ничто.  (Гонерилье.)  Впрочем, придержу язык; по вашему лицу
вижу, что так будет лучше, хоть вы и не говорите ничего.
Сыт был — корки не сберег,
Будешь каяться, дружок.
(Указывая на Лира.)
Вот пустой стручок.

Гонерилья

Не только ваш разнузданный дурак,
Но многие из вашей наглой свиты
Весь день заводят ссоры, предаваясь
Неслыханному буйству, государь.
Я думала, что, вам сказав об этом,
Найду у вас защиту я; но, судя
По всем поступкам вашим и словам,
Боюсь, что поощряете вы сами
Их поведенье; если это так —
Упрек готов; дремать не будет кара,
Которая, стремясь ко благу только,
Вам все ж доставить может огорченье.
Что было бы стыдом — необходимость
Считает мудрым долгом.

Шут

Потому что, видишь ли, дяденька:
Воробьиха так долго кормила кукушку,
Что та, наконец, ей пробила макушку.
Так. Свеча догорела — и мы остались в потемках.

Лир

И это — наша дочь?

Гонерилья

Пора бы вспомнить вам ваш здравый смысл —
Он есть у вас, я знаю — и отбросить
Причуды, что вас делают не тем,
Чем быть должны бы вы.

Шут

Даже  осел заметит, когда повозка, тащит за собой лошадь. Но, но, Джег!
Ты мне нравишься!

Лир

Кто знает здесь меня? Нет, я не Лир!
Да разве Лир так говорит? Так ходит?
Но где его глаза? Иль ослабел
Его рассудок? В летаргии ум?
Как? Я не сплю? Кто скажет мне, кто я?

Шут

Тень Лира.

Лир

Мне  надо  это  понять;  потому  что  по  всем  признакам  королевского
достоинства, знания и разума я ложно воображал, что у меня есть дочери.

Шут

Которые желают иметь послушного отца.

Лир

Как ваше имя, прекрасная дама?

Гонерилья

И это удивление — под стать
Причудам вашим новым! Я прошу вас
Понять меня как следует: вы стары,
Почтенны — вам пристало мудрым быть,
Вы держите сто рыцарей и сквайров —
Людей таких беспутных, грубых, дерзких,
Что двор наш, их примером зараженный,
Похож на шумный постоялый двор.
Эпикурейство и разгул распутный
В веселый дом, в таверну обратили
Дворец наш честный. Надо с этим кончить!
Вас просит та, что может обойтись
Без просьбы, вашу свиту сократить,
Оставить только тех, кто к вам подходит
По возрасту и уважать умеет
Себя и вас.

Лир

О духи тьмы и дьявол!
Седлать коней! Созвать скорей всю свиту! —
Ты, выродок! Тебе не буду в тягость:
Ведь у меня еще осталась дочь.

Гонеpилья

Вы бьете слуг моих, а шайка ваша
Здесь притесняет тех, кто лучше их.

Входит Альбани.

Лир

О, позднее раскаянье!..
(Альбани.)
Вы здесь?
Все это ваша воля? Отвечайте! —
Седлайте лошадей! — Неблагодарность,
Ты, демон с сердцем мраморным! Когда
Ты в детях проявляешься — страшней ты
Чудовища морского!

Альбани

Успокойтесь.

Лир
(Гонерилье)

Ты лжешь, проклятый коршун!
Со мною только избранные люди;
Свой долг они все знают в совершенстве
И свято честь имен своих хранят.
О, малая, ничтожная вина —
Как ты страшна в Корделии казалась,
Когда во мне природу возмутила
И вырвала из сердца всю любовь
И обратила в желчь! О Лир, Лир, Лир!
(Бьет себя по голове.)
Бей в дверь, впустившую к тебе безумье
И выгнавшую ум! — Эй, люди! Едем!

Альбани

Я не виновен, государь, — не знаю,
Что вас волнует!

Лир

Может быть, и так. —
Услышь меня, природа! О богиня,
Услышь! Останови свое решенье:
Коль этой твари дать хотела плод,
Бесплодьем порази ее ты лоно!
В ней иссуши всю внутренность, чтоб в теле
Порочном никогда не зародился
Младенец ей на радость! Коль родит, —
Создай дитя из гнева, чтоб росло
Невиданным злодеем ей на муку!
Пусть врежет в юное чело морщины,
Слезами щеки ей избороздит,
За материнскую любовь и ласку
Заплатит ей презреньем и насмешкой,
Чтоб знала, что острей зубов змеиных
Неблагодарность детища! — Прочь, прочь!
(Уходит.)

Альбани

О всеблагие боги! Что случилось?

Гонеpилья

Не стоит беспокоиться об этом;
Не обращай вниманья на него:
Старик впадает в детство.

Входит Лир.

Лир

Как! Половину свиты отпустить!
Чрез две недели!

Альбани

Государь, в чем дело?

Лир

В чем дело? Я скажу!
(Гонерилье.)
Клянусь, мне стыдно,
Что мужество мое ты пошатнула,
Что жарких слез поток, помимо воли,
Течет из-за тебя. Пускай чума,
И смерч, и боль неизлечимых ран
Отцовского проклятия в тебе
Пронзят все чувства! Глупые глаза,
Еще посмейте плакать — я вас вырву
И выброшу со всей пролитой влагой,
Чтоб глину замесить! Ну что ж, пусть так.
Осталась у меня другая дочь:
Она добра, она меня утешит;
Она, узнавши про тебя, волчица,
Ногтями раздерет твое лицо.
Увидишь — я верну ту власть, с которой,
Ты думаешь, расстался я навек!
Увидишь, я клянусь!

Уходят Лиp, Кент и свита.

Гонерилья

Ты слышал, муж мой?

Альбани

Я не могу настолько быть пристрастным,
При всей моей любви к тебе…

Гонерилья

Прошу, довольно. — Эй, Освальд! — А ты,
Не шут, а плут, ступай за господином.

Шут

Дяденька Лир, дяденька Лир, подожди, возьми шута с собой.

Как быть с пойманной лисой
Или с дочкою такой?
Их обеих на убой.
За веревку дам колпак;
За тобой спешит дурак.
(Уходит.)

Гонерилья

Действительно, придумано недурно:
Сто рыцарей, чтоб все свои безумства
Из-за любого сна, раздора, сплетни
Их силами он мог бы защитить
И нашу жизнь держать в руках! — Освальд!

Альбани

Твой страх преувеличен.

Гонерилья

Это лучше,
Чем слишком быть доверчивой; надежней
Грозящую предупредить опасность,
Чем под угрозой жить. Отца я знаю.
Что он сказал — сестре я написала;
Так и возьмет она его со свитой,
Прочтя в моем письме…

Возвращается Освальд.

Скажи, Освальд,
Ты захватил письмо к моей сестре?

Освальд

Да, герцогиня.

Гонерилья

Возьми кого-нибудь и — на коней!
Ей сообщи мои все опасенья;
Свои соображения прибавь,
Чтоб укрепить их. Отправляйся живо
И поспеши назад!

Уходит Освальд.

Нет, нет, милорд,
Хоть в вас такую кротость поведенья
Я не браню, но все ж, простите, больше
Вас станут упрекать за недостаток
Благоразумья, чем хвалить за мягкость.

Альбани

Не знаю; ты, быть может, дальновидней;
Но к лучшему стремлением своим
Хорошему мы иногда вредим!

Гонерилья

Тогда…

Альбани

Ну, там посмотрим.

СЦЕНА 5

Двор перед замком герцога Альбанского.
Входят Лир, Кент и Шут.

Лир

Ступай  с  этими  письмами в Глостер. Сам не говори ничего моей дочери,
только  отвечай  на то, о чем она будет спрашивать тебя, прочтя письмо. Если
ты не поторопишься, я буду там раньше тебя.

Кент

Я не буду спать, государь, пока не передам вашего письма. (Уходит.)

Шут

Если  бы  ум  человека был у него в пятках, на нем, наверно, наросли бы
мозоли?

Лир

Да, дружок.

Шут

Ну,  так  развеселись,  пожалуйста:  твоему  уму  не  придется ходить в
туфлях.

Лир

Ха-ха-ха!

Шут

Вот  увидишь, другая дочь встретит тебя по-родственному, потому что они
похожи друг на друга, как дикое яблоко на садовое, — я знаю то, что я знаю.

Лир

Что ж ты знаешь, дружок?

Шут

А  то,  что  по  вкусу  они  одинаковы, как два диких яблока. Можешь ты
сказать, почему нос у человека посреди лица?

Лир

Нет.

Шут

Чтобы около носа были по бокам два глаза: чего человек не разнюхает, он
сможет рассмотреть.

Лир

Я был несправедлив к ней…

Шут

А можешь ты сказать, как устрица делает свою раковину?

Лир

Нет.

Шут

И я тоже не могу. Но я знаю, для чего у улитки есть домик.

Лир

Для чего же?

Шут

Да  чтобы  было  куда голову спрятать, а вовсе не затем, чтобы отдавать
его дочерям, оставив свои рога без футляра.

Лир

Отрекусь от своей природы! Такого доброго отца!.. — Готовы лошади?

Шут

Твои  ослы  пошли  за  ними.  А вот загадка: почему в Большой Медведице
только семь звезд?

Лир

Потому что не восемь?

Шут

Верно. Из тебя вышел бы отличный дурак!

Лир

Может быть, отнять у нее все?.. О чудовищная неблагодарность!

Шут

Если  бы  ты был моим дураком, дяденька, я бы поколотил тебя за то, что
ты состарился раньше времени.

Лир

Как это так?

Шут

Не следует стариться, пока не поумнеешь.

Лир

Спаси, благое небо, от безумья!
Дай сил: я не хочу сойти с ума!

Входит Придворный.

Ну что, готовы кони?

Придворный

Готовы, государь.

Лир

Идем, дружок.

Шут

Пусть смеется надо мной, издевается девица:
Долго в девках ей не быть, если кое-что случится.

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА 1

Двор замка графа Глостера.
Входят с разных сторон Эдмунд и Куран, встречаются.

Эдмунд

Привет, Куран.

Куран

И  вам,  сэр.  Я только что был у вашего батюшки и принес ему известие,
что  герцог  Корнуольский  с  герцогиней  Реганой  пожалуют  к  нему сегодня
вечером.

Эдмунд

По какому случаю?

Куран

Не знаю. Вы слышали новости? О них пока еще только шепчутся, потому что
передавать их можно только на ухо.

Эдмунд

Ничего не слыхал. В чем дело?

Куран

Не  слыхали,  что, вероятно, будет война между герцогами Корнуольским и
Альбанским?

Эдмунд

Не слыхал ни слова.

Куран

Ну, так еще услышите. Прощайте, сэр. (Уходит.)

Эдмунд

Здесь будет герцог? Хорошо! Прекрасно!
Сплетается все это очень кстати.
Отец велел под стражу брата взять;
Мне ж предстоит труднейшую задачу
Исполнить. Смелость и судьба, на помощь! —
Брат, на два слова! Вниз сойди. Брат, слышишь?

Входит Эдгар.

Отец следит. Беги скорей отсюда.
Ему уж донесли о том, где ты;
Спастись ты можешь, впереди вся ночь.
Скажи, ты не бранил ли Корнуола?
Сюда он едет, в эту ночь, поспешно,
Регана с ним. Не говорил ли ты
Насчет их ссоры с Альбани случайно?
Припомни.

Эдгар

Твердо помню, что ни слова.

Эдмунд

Отец идет сюда. Прости меня,
Притворно меч свой обнажить я должен;
Ты ж защищайся, а потом — беги. —
Сдавайся!.. — Пусть тебя он видит… — Света! —
Спасайся, брат. — Эй, факелов! — Прощай!

Уходит Эдгар.

Пущу немного крови в подтвержденье,
Что храбро бился я.
(Ранит себя в руку.)
Видал я пьяниц,
Себя сильнее ранивших для смеха. —
Отец! На помощь!

Входят Глостеp и слуги с факелами.

Глостер

Где злодей, Эдмунд?

Эдмунд

Здесь, в темноте, стоял он с обнаженным
Мечом в руках и, бормоча заклятья,
К луне взывал о помощи.

Глостер

Где ж он?

Эдмунд

Смотрите — кровь!

Глостер

Но где ж злодей, Эдмунд?

Эдмунд

Бежал, когда увидел, что не может…

Глостер

За ним! В погоню!..

Несколько слуг уходят.

Что? Чего не может?

Эдмунд

Уговорить меня, чтоб вас убил я.
Я возражал, что мстительные боги
Отцеубийц всегда разят громами,
Что святы и ненарушимы узы
Меж сыном и отцом. Когда ж он понял,
Что с возмущеньем я сопротивляюсь
Преступным замыслам, — движеньем быстрым
Занес он свой давно готовый меч
На безоружного меня и ранил
Мне руку; но, увидев, что я в гневе
Готов за дело правое с ним биться,
Иль испугавшись крика моего,
Он вдруг бежал.

Глостер

Куда б ни убежал,
Не скрыться здесь ему; когда ж поймают —
Ему конец. Наш герцог благородный,
Мой покровитель, будет нынче ночью;
От имени его я объявлю:
Тот, кто найдет и приведет злодея
На казнь, заслужит нашу благодарность,
А укрыватель — смерть.

Эдмунд

Когда я отговаривал его,
Я встретил непреклонность, стал грозить я
Открыть вам все; тогда ответил он:
«Ужель ты думаешь, побочный сын,
Лишенный всяких прав, что, если тяжбу
С тобой затею я, вся добродетель,
Вся честность, все слова твои заставят
Тебе поверить? Нет, я все отвергну,
Да, отопрусь, хотя бы ты представил
Мое письмо, — все это объясню
Наветами и кознями твоими.
Ты думаешь, что люди все — глупцы
И не поймут, как смерть моя полезна
И выгодна тебе и как ты должен
Желать ее?»

Глостер

Закоренелый изверг!
Он отопрется? Нет, он мне не сын!

Трубы за сценой.

Чу, трубы герцога! Зачем он прибыл?
Закрою гавани; ему не скрыться.
Мне это герцог разрешит. Портреты
Его я разошлю, чтоб в королевстве
Узнали все его; мои же земли,
О честный, верный сын мой, я смогу
В наследство дать тебе.

Входят Корнуол, Регана и свита.

Корнуол

Привет, мой благородный друг. Едва
Приехав, странные узнал я вести.

Pегана

Коль это правда, всякой кары мало.
Казнить злодея! — Вы здоровы, граф?

Глостер

О, сердце старое мое разбито,
Разбито!

Регана

Как! Ваш сын хотел убить вас?
Он! Крестник моего отца! Эдгар ваш?

Глостер

Мой стыд хотел бы это скрыть, миледи!

Pегана

Не знался ль он с распутной этой шайкой,
Что служит моему отцу?

Глостеp

Не знаю, герцогиня. Горько, горько!

Эдмунд

Да, герцогиня, с ними он дружил.

Pегана

Чего ж дивиться злым его поступкам?
Они его убить отца склонили,
Чтоб вместе промотать его доходы.
Как раз о них сестра мне нынче пишет
И предостерегает; я решила —
Коль вздумают они ко мне приехать,
Покину я свой дом.

Kopнуол

И я с тобою. —
Эдмунд, ты оказал отцу услугу
Сыновнюю.

Эдмунд

Сэр, это был мой долг.

Глостер

Он замысел его открыл и рану
Вот эту получил, сражаясь с ним.

Kopнуол

Послали вы погоню?

Глостеp

Да, мой герцог.

Коpнуол

Пускай его найдут — и больше он
Не сможет вам вредить; с ним поступайте
Вы именем моим, как вам угодно. —
А ты, Эдмунд, чья доблесть и покорность
Похвальны, должен быть на нашей службе.
Нуждаемся мы в людях верных: первым
Берем тебя.

Эдмунд

Что б ни было, но верным
Сумею быть.

Глостер

Благодарю за сына.

Kopнуол

Вы знаете, зачем я прибыл к вам?..

Pегана

Нежданно, в мраке темноокой ночи!
Нас важные причины побудили:
Совет ваш нужен, благородный Глостер.
Отец писал, как и сестра, о ссоре,
Возникшей между ними; мне удобней
Не из дому ответить. Ждут гонцы
Ответных писем. Добрый старый друг,
Вы успокойтесь и подайте нам
Совет, необходимый в этом деле.
Нельзя тут медлить.

Глостер

Ваш слуга, миледи.
Добро пожаловать.

Уходят.

СЦЕНА 2

Перед замком Глостера.
Входят с разных сторон Кент и Освальд.

Освальд

С наступающим утром, приятель. Ты здешний?

Кент

Да.

Освальд

Где бы нам лошадей поставить?

Кент

А вон, поставьте в лужу.

Освальд

Прошу, будь другом, скажи.

Кент

Я тебе вовсе не друг.

Освальд

Ну, так я тебя и знать не хочу.

Кент

Попадись ты мне в Липсберийском загоне, уж узнал бы ты меня!

Освальд

Почему ты так со мной обходишься? Я тебя не знаю.

Кент

Зато я тебя знаю, милейший.

Освальд

Кто же я такой, по-твоему?

Кент

Плут,  мошенник,  лизоблюд,  подлый,  наглый, пустой нищий, оборванный,
грязный  негодяй;  трус,  жалобщик каналья, ломака, подхалим, франт; холоп с
одним сундучишкой*; хотел бы быть сводником из угодливости а на самом деле —
смесь  из жулика, труса, нищего и сводника, сын и наследник дворовой суки. И
исколочу  я  тебя  до  того, что взвоешь, если осмелишься отрицать хоть один
слог из этого списка.

Освальд

Что  же ты за негодяй, если так поносишь человека, которого не знаешь и
который тебя не знает?

Кент

А  ты  что  за  бесстыжий мерзавец, если смеешь говорить, что не знаешь
меня?  Еще  двух  дней  не прошло с тех пор, как я сбил тебя с ног и отдул в
присутствии  короля. Меч наголо, мерзавец! Хоть и темно еще, но луна светит.
Я из тебя яичницу на лунном свете приготовлю. Вынимай меч, подлец ты этакий,
цирюльник злополучный!

Освальд

Прочь! Я никаких дел с тобой не имею.

Кент

Вынимай  меч, каналья! Ты приехал с письмами против, короля, ты держишь
сторону  этой  тщеславной  куклы  против  ее царственного отца! Вынимай меч,
говорят  тебе,  негодяй,  а  то  я  из  тебя битое мясо сделаю! Вынимай меч,
шельма, дерись!

Освальд

На помощь! Убивают! На помощь!

Кент

Дерись,   жалкий   раб!   Защищайся,   мошенник,   защищайся!   Ах  ты,
расфранченный холоп! Дерись! (Бьет его.)

Освальд

Помогите! Убивают! Убивают!

Входят Эдмунд с обнаженным мечом, Корнуол, Регана,
Глостер и слуг.

Эдмунд

Что за шум? Что случилось? (Разнимает их.)

Кент

К  вашим  услугам,  почтенный  юноша.  Милости  просим,  я  тебя угощу.
Подходи, молокосос!

Глостер

Мечи! Оружие! Что тут случилось?

Kopнуол

Кто жизнью дорожит — остановись!
Смерть первому, кто снова меч поднимет.
В чем дело?

Pегана

Гонцы от короля и от сестры.

Kopнуол

Из-за чего же ссора? Говорите!

Освальд

Не отдышусь, милорд!

Кент

Еще  бы!  Ты  истощил  в  бою  все  свое дыханье. Презренный трус, сама
природа от тебя отказывается! Тебя стачал портной.

Коpнуол

Да ты чудак; разве портной мог стачать человека?

Кент

Конечно,  портной,  сэр.  Ни каменщик, ни маляр не сработали бы его так
скверно, если бы потрудились над ним хоть два часа.

Kopнуол

Как ссора вспыхнула?

Освальд

Вот этот старый грубиян, чью жизнь
Я пощадил за бороду седую…

Кент

Мерзавец  ты, фита, ненужная буква в азбуке! Разрешите мне, милорд, и я
этого  непросеянного  подлеца  разотру в порошок и выкрашу им стены отхожего
места. Пощадил мою седую бороду! Ах ты, трясогузка!

Kopнуол

Молчать, подлец!
Презренный раб, забыл ты о почтенье.

Кент

Нет, сэр, но гнев свои права имеет.

Kopнуол

Чем ты разгневан?

Кент

Тем, что дается меч руке бесчестной
Раба такого! Эти подхалимы,
Как крысы, могут перегрызть те узы
Священные, что трудно разорвать,
Льстят всем дурным страстям своих господ.
В огонь подбавят масла, в холод — снега,
Готовы утверждать, и отрицать,
И клюв держать, подобно альционам,
По ветру*, угождая господам;
Как псы, умеют лишь бежать за ними.
Язви тебя чума, кривой урод!
Гогочешь надо мной, как над шутом?
Попался б ты мне, гусь, в открытом поле,
Как ты подрал бы, гогоча, домой!

Kopнуол

Старик, с ума ты спятил!

Глостер

Как ссора началась?

Кент

Нельзя быть ненавистнее друг другу,
Чем я и этот плут.

Kopнуол

Его зовешь ты плутом, но за что?

Кент

Мне вид его противен.

Kopнуол

Как! Может быть, и мой и всех, кто здесь?

Кент

Я, государь, привык правдивым быть:
Видал я в жизни и получше лица,
Чем на любых плечах сейчас я вижу
Перед собой.

Kopнуол

Наверно, он из тех,
Кого за правду как-то похвалили;
С тех пор он принял грубости личину
Умышленно: он, мол, не может льстить,
Он честен, прям и говорит лишь правду;
Поверят — хорошо, а нет — он прям…
Таких плутов я знаю: в прямоте их
Гораздо больше хитростей и козней,
Чем в двух десятках льстивейших придворных,
Что спины гнут любезно.

Кент

Сэр, с полною правдивостью, по чести,
С соизволенья дивных тех светил,
Влиянье коих пламенным венцом,
Как на челе сверкающего Феба…

Kopнуол

Что это значит?

Кент

Что  я  хочу  изменить  свой способ выражаться, который так не нравится
вам. Я знаю, сэр, что я не льстец; тот, кто обманывал вас простой речью, был
просто  плутом,  а я таким быть не желаю, хотя бы я навлек на себя ваш гнев,
отказываясь им быть.

Коpнуол

Чем ты его обидел?

Освальд

Я? Ничем.
Но господин его, король, недавно
Меня побил — по недоразуменью.
А он, потворствуя той вспышке гнева,
Меня сбил сзади с ног, ругал, смеялся,
Все это славным подвигом представил
И заслужил хвалу от короля
За то, что с безоружным он схватился!
А здесь опять, свое геройство вспомнив,
Он вынул меч.

Кент

О трусы и мерзавцы!
Аякс — щенок пред ними*.

Коpнуол

Эй, колодки!
Старик хвастливый, дерзкий, мы тебя
Научим…

Кент

Слишком стар я, чтоб учиться.
Зачем колодки? Королю служу я;
К вам послан с порученьем от него.
Тут не почет, а оскорбленье будет
Его величью, если закуют
Его посла!

Kopнуол

Подать колодки! Честью
Клянусь, он в них до полдня просидит.

Pегана

До полдня? Нет, до ночи и всю ночь!

Кент

Будь я собакой вашего отца,
Со мною бы вы так не поступили!

Pегана

С его рабом так поступлю я, сэр.

Kopнуол

Он, видно, молодец такого сорта,
Как пишет нам сестра. — Ну, где ж колодки?

Приносят колодки.

Глостер

Прошу я вашу светлость воздержаться.
Он виноват, и добрый наш король
Его накажет; это ж наказанье
Одним злосчастным, жалким проходимцам,
Воришкам и бродягам подобает.
Король, наверно, будет недоволен,
Что он в особе своего посла
Так оскорблен.

Kopнуол

За это я отвечу.

Pегана

Сестра гораздо больше оскорбится,
Узнав, что на ее слугу напали
При исполненье долга. — Ну, в колодки!

На Кента надевают колодки.

Идем, супруг мой.

Уходят все, кроме Глостера и Кента.

Глостер

Мне жаль тебя, мой друг; так хочет герцог,
Его же воле трудно прекословить —
Все это знают. За тебя вступлюсь я.

Кент

Не надо, сэр. Был труден путь, не спал я;
Я высплюсь, а потом я посвищу.
Подчас в колодках счастье нас находит.
Вам — добрый день!

Глостер

Не прав тут герцог; это примут плохо.
(Уходит.)

Кент

Король мой добрый, на себе проверишь
Ты поговорку. «Из огня попасть
Да в полымя»!
Приблизься же, маяк всей поднебесной,
Чтоб при твоих живительных лучах
Письмо прочел я. Видно, лишь средь горя
Приходит чудо! Знаю: это пишет
Корделия; ей сообщить успели,
Где я скрываюсь; и она, наверно,
Сумеет помощь в тяжком положенье
Нам оказать. — Усталые глаза,
Отяжелевшие закройте веки,
Чтобы не видеть этот дом позорный, —
Фортуна, доброй ночи! Улыбнись же
И поверни ты колесо свое!
(Засыпает.)

СЦЕНА 3

Лес.
Входит Эдгар.

Эдгар

Я слышал, что объявлен вне закона;
Но, счастливо запрятавшись в дупло,
Избег погони. Гавани закрыты;
Нет места, где бы стража не искала
Моих следов. Пока еще могу
Спастись — скрываться надо; я надумал
Принять такой несчастный, жалкий вид,
В какой людей приводит нищета,
Презрительно уподобляя их
Скотам: лицо испачкаю я грязью,
Взъерошу волосы, и, только чресла
Перевязав, нагим сносить я буду
И ураган и ярость непогоды.
В стране у нас блуждают ведь не мало
Бедламских нищих, что безумно воют
И в руки онемелые втыкают
Булавки, гвозди, ветки розмарина
И, страшные на вид, по деревням,
Убогим мызам, мельницам, овчарням
То с бешеным проклятьем, то с молитвой
Сбирают подаянье. Бедный Том!
Как Том — я что-то, как Эдгар — ничто.

СЦЕНА 4

Перед замком Глостера.

Кент в колодках.
Входят Лир, Шут и Придворный.

Лир

Как странно, что уехали они,
Не отослав ко мне гонца!

Придворный

Я слышал,
Что накануне не было и речи
Об их отъезде.

Кент

Государь! Привет мой!

Лиp

Как!
Для смеха ты себя срамишь?

Кент

О нет!

Шут

Ха-ха,  смотрите, какие на нем жесткие подвязки! Лошадей привязывают за
голову,  собак и медведей — за шею, обезьян — поперек туловища, а людей — за
ноги. Если человек слишком скор на ногу, ему надевают деревянные чулки.

Лир

Кто позабыть посмел твой сан настолько,
Чтоб засадить тебя в колодки?

Кент

Оба —
Ваш сын и дочь.

Лир

Нет!

Кент

Да!

Лир

Нет, говорю!

Кент

Да, говорю!

Лир

Нет, нет, они бы не смогли…

Кент

Они смогли.

Лир

Клянусь Юпитером, нет, нет!

Кент

Клянусь Юноной, да!

Лир

Они б не смели,
Не стали б, не могли б; ведь это хуже
Убийства — так почтеньем пренебречь!
Скажи скорее, в чем твоя вина?
И как осмелились так поступить
С моим послом?

Кент

Когда я, государь,
Вручил в их замке им посланье ваше,
Став на колени, как велит обычай, —
Едва поднялся я, другой гонец,
В поту, весь запыленный, запыхавшись,
От Гонерильи передав привет,
Вручил им также письма вслед за мною.
Они прочли, не медля ни минуты,
Созвали свиту, сели на коней,
Мне приказали холодно и строго
За ними следовать и ждать ответа.
Здесь встретился гонец мне, чей приезд
Мне отравил прием так очевидно;
Он оказался тем же самым малым,
Что с вами грубым быть посмел недавно.
Превысил гнев мое благоразумье,
Я выхватил свой меч, а этот трус
От страху криком всполошил весь дом.
Ваш зять и дочь нашли, что мой поступок
Достоин посрамленья.

Шут

Зима еще не прошла, если дикие гуси летят в эту сторону.
(Поет.)
Отцы в лохмотьях и с сумой
Не милы для детей;
Отцы с богатою казной
Гораздо им милей.
Судьба же — дрянь: ее рука
Не приласкает бедняка.
По  всему  видно, что ты еще столько гостинцев получишь от своих дочек,
что и в год не сочтешь.

Лир

Какая боль подкатывает к сердцу!
Клубок все выше! Здесь тебе не место;
Спускайся вниз! Ну, где же эта дочь?

Кент

У графа в замке.

Лир

Не ходить за мной.
Останьтесь здесь.
(Уходит.)

Придворный

И за тобою нет другой вины?

Кент

Нет.
А что ж при короле так мало свиты?

Шут

Если  бы  тебя  засадили  в  колодки за этот вопрос, это было бы вполне
заслуженно.

Кент

Почему, дурак?

Шут

Отдадим  мы  тебя  в  школу  к  муравью:  он  тебя научит, что зимой не
работают*.  У  кого есть нюх, тот видит глазами, куда надо идти, если только
он не слепой. А из двадцати носов ни одного не найдется, который не расчухал
бы,  когда  покойник  воняет.  Не хватайся за колесо*, когда оно катится под
гору, не то сломает шею, а вот когда большое колесо в гору катится, хватайся
за  него:  оно  и  тебя подтянет. Если умный человек даст тебе лучший совет,
верни мой обратно. Пусть ему следуют одни только плуты, раз его дурак дает.
Кто вам за деньги служит, тот
Всегда себя проявит:
Чуть дождь — пожитки соберет
И в бурю вас оставит.
Но я останусь — это так;
Пусть умники бегут,
Плут может быть к тому ж дурак,
Зато дурак — не плут.

Кент

Где ты этому научился, дурак?

Шут

Не в колодках сидя, дурак.

Входят Лир и Глостер.

Лир

Не могут видеться со мной? Больны?
Устали? Ехали всю ночь? Уловки!
Да это просто бунт и возмущенье!
Добудь ответ мне лучший.

Глостер

Государь,
Вы знаете, как герцог вспыльчив нравом,
Как непреклонен и упрям в своих
Решениях.

Лир

Смерть! Месть! Чума! Проклятье!
Он вспыльчив?! Что такое? Глостер, Глостер.
Я должен видеть герцога с женой!

Глостер

Я это им сказал, мой государь.

Лир

Ты им сказал? Да понял ли меня ты?

Глостер

Да, государь.

Лир

Король желает герцога увидеть;
Отец любимый с дочерью своей
Желает говорить. Ждет послушанья! —
Сказал ты это? — Плоть и кровь моя! —
А! Герцог вспыльчив? Вспыльчивому зятю
Скажи… Но нет; быть может, занемог он!
Болезни нам исполнить долг мешают,
Священный для здоровых; мы — не мы,
Когда природа заставляет дух наш
Страдать совместно с телом. Подожду я.
Я порицаю сам свое упрямство:
Нельзя же мне с больным считаться так же,
Как со здоровым.
(Смотрит на Кента.)
Смерть и ад на нас!
Зачем в колодках он? Поступок этот
Мне ясно говорит, что их отъезд —
Одна лишь хитрость. — Отпустить его!
Скажи, что я желаю видеть их
Сейчас, немедля; пусть придут сюда,
Или я стану колотить в их двери,
Пока я не убью их сна.

Глостер

Хотел бы я согласья между вами.
(Уходит.)

Лир

О, к сердцу подкатило! Вниз спускайся!

Шут

Крикни ему, дяденька, как кухарка кричала живым угрям, когда клала их в
пирог:  она  стукала  их  по  голове и приговаривала: «Спокойней, негодники,
спокойней!»  Это  у  нее был брат, который из любви к своей лошади кормил ее
сеном с маслом.

Входят Корнуол, Регана, Глостер и слуги.

Лир

Привет обоим!

Корнуол

Государь, привет!

Кента освобождают.

Регана

Я очень рада видеть вашу светлость.

Лир

Регана, верю; и причины есть,
Чтоб верить этому: не будь ты рада,
Я б матери твоей забыл могилу,
Сокрывшую прелюбодейки прах.
(Кенту.)
А! Ты свободен? Но об этом после. —
Регана, друг! Сестра твоя — злодейка;
Своей неблагодарностью жестокой
Она, как коршун, в сердце мне впилась!
(Показывает на свое сердце.)
Не хватит слов моих, ты не поверишь,
Какою гнусной злобой… О Регана!

Регана

Прошу вас, успокойтесь. Полагаю,
Скорей вы можете забыть ей цену,
Чем долг забыть — она.

Лир

Что это значит?

Регана

Я не могу поверить, чтоб сестра
Хоть в малом долг нарушила. Быть может,
Она сдержала буйство вашей свиты;
Благая цель, ведущая лишь к пользе,
Хулу с нее снимает.

Лир

Проклятье ей!

Pегана

Но вы, отец мой, стары;
Природа в вас достигла до предела
Своих границ; вести вас, править вами
Пора другим, мудрейшим, кто способен
Понять вас лучше вас самих. Прошу вас,
Вернитесь вы к сестре и перед ней
Вину признайте.

Лир

И просить прощенья?
Как это роду нашему пристало!
«Дочь милая, я признаюсь, что стар;
А старость не нужна, так на коленях
Молю дать мне одежду, кров и пищу!»

Pегана

Довольно. Не к лицу вам эти шутки.
Вернитесь к ней.

Лир

Нет, никогда, Регана!
Она мне свиту вдвое сократила;
Глядела тучей и язык змеиный,
Как жало, мне вонзила прямо в сердце.
Грянь, месть небес, над головой ее
Неблагодарной! Зачумленный воздух,
Ты все ее отродье порази
Увечьем!

Kopнуол

Стыдно, стыдно, государь!

Лир

Ты, молния, огнем слепящим выжги
Надменные глаза! Туман болотный,
Подъятый мощным солнцем, отрави
Всю красоту ее, убей в ней гордость!

Pегана

О боги! И меня в минуту злую
Вы так же клясть начнете?

Лир

О нет, — тебя, Регана, никогда!
Твой нежный нрав на злобу не способен.
Ее глаза суровы, а твои
Не жгут, но утешают. Ты б не стала
Мне портить жизнь и уменьшать мне свиту,
Язвить речами, сокращать доход мой
И напоследок запирать ворота
Передо мной! Ты лучше понимаешь
Природы связь, любви дочерней узы,
Учтивость и признательности долг;
Ты не забудешь, что тебе я отдал
Полцарства.

Регана

Я прошу вас, ближе к делу.

Лир

Кто моего слугу сажал в колодки?

Коpнуол

Чьи трубы там?

Регана

Приехала сестра.

Входит Освальд.

Она писала. — Герцогиня с вами?

Лир

Вот раб, что гордость взял легко взаймы
У ненадежной милости господской. —
Прочь с глаз моих, холоп!

Коpнуол

Что это значит?

Лир

Кто моего слугу сковал? — Регана,
Надеюсь, что об этом ты не знала? —
Но кто идет?

Входит Гонерилья.

О небо, если к старцам
Ты благосклонно, если кроткой власти
Твоей мила покорность, если ты
Само старо, — пошли мне знак, вступись!
(Гонерилье.)
И на меня тебе глядеть не стыдно? —
Ужели ты, Регана, дашь ей руку?

Гонерилья

А почему не дать? В чем я виновна?
Не все же то вина, что слабоумье
Зовет виной.

Лир

О сердце, как ты прочно!
Снесешь и это? — Кем слуга мой скован?

Коpнуол

Мной, государь; но худшего взысканья
Он стоил бы.

Лир

Ты это сделал? Ты?

Регана

Прошу, отец; вы слабы — не пытайтесь
Иным казаться. Если этот месяц
Вы у сестры пробудете, уволив
Часть свиты, — приезжайте к нам тогда.
Сейчас — не дома я и не могу
Принять вас так, как это подобает.

Лир

Вернуться к ней? Полсвиты распустить?
Нет, лучше я от крова откажусь
И стану грудью против непогоды,
В товарищи возьму сову и волка.
О, острый зуб нужды! Вернуться к ней?
Я б мог скорей у пылкого Француза,
Что нищей взял меньшую нашу дочь,
Как раб молить подачки на коленях
Для жалкой жизни! Мне — вернуться к ней?
Скорей рабом я стану, вьючной тварью
Вот этого мерзавца.
(Указывает на Освальда.)

Гонерилья

Как угодно.

Лир

Дочь, не беси меня! Тебя тревожить
Не стану я. Дитя мое, прощай.
Не встретимся, не свидимся мы больше;
Но все ж ты — плоть и кровь и дочь моя.
Или, скорей, болезнь моей ты плоти,
Что должен я признать своей. Ты — язва,
Чумной нарыв, гнойник распухший, мерзкий
В моей больной крови! К. чему упреки?
Стыд сам придет — я не зову его;
Не призываю к мести громовержца,
К Юпитеру не возношу я жалоб.
Исправься, если можешь; стань иной;
Я потерплю; могу я жить с Реганой —
Я и сто рыцарей.

Регана

Нет, не сейчас.
Я не ждала вас — не могу принять
Как следует. Послушайтесь сестры.
Тот, кто на гнев ваш смотрит беспристрастно.
Поймет, что стары вы; сестра же знает,
Что делает.

Лир

И это — твое мненье?

Pегана

Я смею думать так. Полсотни слуг
Вам не довольно? Но к чему вам больше?
И даже столько содержать опасно
И дорого. В одном и том же доме
Как могут столько слуг у двух хозяев
Ужиться мирно? Трудно, невозможно.

Гонерилья

И почему не могут, государь,
Служить вам сестрины и наши люди?

Pегана

Да, почему? Коль будут к вам небрежны,
Мы взыщем с них. Хотите жить со мною, —
Учтя опасность эту, двадцать пять
Возьмите слуг, а больше не впущу
И содержать не стану!

Лир

Я все вам отдал…

Pегана

Вовремя при этом.

Лир

Вам отдал власть мою и все богатства
С условием, что при себе оставлю
Сто рыцарей. Ужель принять ты хочешь
Лишь двадцать пять, Регана? Так сказала?

Pегана

Сказала, да, и повторю: не больше.

Лиp

И злая тварь нам кажется прекрасной
Пред злейшею; та, что из них не хуже,
Уж стоит похвалы.
(Гонерилье.)
К тебе я еду.
Ведь пятьдесят — два раза двадцать пять, —
Ты любишь вдвое больше.

Гонерилья

Государь,
На что вам двадцать пять, и даже десять,
И даже пять, где вдвое больше слуг
Приставят к вам?

Регана

И одного не нужно!

Лир

Как знать, что нужно? Самый жалкий нищий
В своей нужде излишком обладает.
Дай ты природе только то, что нужно,
И человек сравняется с животным.
Вот ты знатна. К чему твои наряды?
Природе нужно лишь тепло прикрыться.
Тебя не греет пышность. — Что нам нужно?..
О небеса, терпение мне нужно!
О боги! Вот старик пред вами бедный,
Под бременем тоски и лет несчастный!
Коль это вы дочерние сердца
Против отца озлобили, то больше
Не надо издеваться надо мной,
Не дайте мне снести спокойно это*;
Меня зажгите благородным гневом!
Слезам, оружью женщин, не давайте
Позорить щек мужчины! — Вы, злодейки, —
О, я вам так обеим отомщу,
Что целый мир… Свершу дела такие…
Не знаю, что; но то, что ужаснет
Вселенную. Вам кажется, я плачу?
Нет, не заплачу я.
Мне есть о чем рыдать, но сердце прежде
На тысячу обломков разобьется,
Чем я заплачу. — Шут, с ума схожу я!

Уходят Лир, Глостер, Кент и Шут.

Коpнуол

Уйдем и мы. Близка гроза.

Гром и шум бури вдали.

Pегана

Дом не велик: здесь старика со свитой
Не поместить.

Kopнуол

Сам виноват: не пожелал покоя!
Пусть кается в безумье.

Pегана

Его приму охотно одного,
Но — никого из свиты.

Гонерилья

Да, я тоже.
Но где же Глостер?

Коpнуол

За стариком пошел. Вот он…

Входит Глостер.

Глостер

Король —
В жестоком гневе.

Коpнуол

Но куда ж он едет?

Глостер

Велел седлать он; а куда — не знаю.

Коpнуол

Как хочет! Пусть куда угодно едет!

Гонерилья

И отговаривать его не надо.

Глостер

Увы, стемнеет скоро; слышен ветра
Зловещий вой; кругом на много миль
Нет ни куста.

Pегана

О сэр, упрямым людям
Несчастья, их же вызванные волей,
Уроком служат. — Запереть ворота!
С ним буйный сброд; его легко подбить им
На что угодно: слушать их он склонен.
Велит нам осторожность опасаться.

Kopнуол

Ворота на запор! Какая ночь!
Совет ее хорош. Уйдем от бури.

Уходят.

АКТ ТРЕТИЙ

СЦЕНА 1

Степь.

Буря. Гром и молния.
Входят с разных сторон Кент и Дворянин.

Кент

Эй, кто тут, кроме бури?

Дворянин

Тот, чья душа, как буря, неспокойна.

Кент

Я узнаю вас. Где король?

Дворянин

С разбушевавшейся стихией спорит.
Он просит ветер землю в море сдуть
Иль затопить курчавых волн напором,
Чтоб изменилось иль погибло все;
Седины рвет свои, что в буйном гневе,
Без уваженья, вихри раздувают;
И в бренном облике людском стремится
Спор меж дождем и ветром переспорить.
В такую ночь не выйдет за добычей
Медведица с иссхошими сосцами,
Лев, тощий волк сухого места ищут,
А он, с открытой головой, блуждает
И как бы ждет конца.

Кент

Но кто же с ним?

Дворянин

Один лишь шут, который тщетно хочет
Боль сердца отшутить.

Кент

Я знаю вас
И по чутью решаюсь вам доверить
Вещь важную. Давно есть несогласье
(Хоть оба лик его пока скрывают
Хитро) между Альбани и Корнуолом.
У них, — как и у всех, кому светила
Даруют трон, — есть слуги лишь по виду:
Шпионы и разведчики французов.
Им все известно в нашем государстве,
Все распри герцогов, узда тугая,
Какой обуздан старый наш король,
А может быть, кой-что и поважнее
(К чему все это — только предисловье),
Но верно то, что Франции войска
Идут в смятенный край. Небрежность наша
Их допустила высадиться тайно
В портах важнейших наших, и готовы
Они вступить открыто с нами в бой.
Так если вы мне верите настолько,
Что в Довер поспешите, — там найдете
Тех, кто вас наградит, коль сообщите
Всю правду о неслыханном несчастье,
Постигшем короля.
Я — дворянин по крови; вас я знаю,
И вам уверенно решаюсь это
Я поручить.

Дворянин

Хотел бы я спросить вас…

Кент

Нет, не надо.
Чтоб доказать, что я дороже стою,
Чем выгляжу, — вот кошелек. Возьмите
То, что в нем есть, и, увидав Корделию, —
А вы ее увидите, конечно, —
Вот этот перстень покажите ей:
Она откроет вам, кто незнакомец,
Что с вами говорил. — Какая буря!
Пойду искать я короля.

Дворянин

Вот вам моя рука. Вы все сказали?

Кент

Не все: еще важнейшее осталось.
Кто первый короля найдет (идите
Вы тем путем, я — этим), пусть другого
Зовет немедля.

Уходят в разные стороны.

СЦЕНА 2

Другая часть степи.
Буря продолжается.
Входят Лир и Шут.

Лир

Злись, ветер, дуй, пока не лопнут щеки!
Потоки, ураганы, затопите
Все колокольни, флюгера залейте!
Вы, серные огни, быстрее мысли,
Предвестники дубы крушащих стрел,
Спалите голову мою седую!
Разящий гром, расплющи шар земной!
Разбей природы форму, уничтожь
Людей неблагодарных семя!

Шут

Да,  дяденька,  святая вода при дворе* в сухом помещении куда приятнее,
чем дождевая под открытым небом. Добрый дяденька, пойдем; попроси прощенья у
своих дочек. Такая буря ни умника, ни дурака не пожалеет.

Лир

Греми вовсю! Сверкай, огонь! Лей дождь!
Гром, дождь, огонь, — не дочери вы мне;
Вас не корю, стихии, за жестокость;
Не отдавал вам царства я, не звал вас
Детьми: вы не подвластны мне, — бушуйте ж
В потехе грозной. Вот я здесь, ваш раб,
Старик несчастный, презренный и слабый!
Но вы, угодливые слуги, в помощь
Злым дочерям вы всей небесной мощью
Обрушились на голову — такую
Седую, старую! О, стыдно, стыдно!

Шут

У кого есть кровля над головой, у того голова в порядке.

Вот у кого одни штаны,
А крова нет над головою —
Пусть не берет себе жены
Иль обовшивеет с лихвою.
Кто сердце в пятки поместит,
Тот наживет одни мозоли;
Спокойный сон он превратит
В бессонницу от вечной боли.
Потому  что  нет  такой красавицы, которая не любила бы строить гримасы
перед зеркалом.

Лир

Нет, нет, я буду образцом терпенья;
Ни слова больше.

Входит Кент.

Кент

Кто здесь?

Шут

Да кто? Величье и шутовские штаны; умник и дурак.

Кент

Вы, государь? Как! И ночные твари
Таких ночей боятся; ярость неба
И хищников, привыкших к мраку, гонит
В пещеры, в норы. Как себя я помню,
Подобных молний и раскатов грома
И воя бури с ливнем я не слышал
И не видал. Не вынесть человеку
Такого ужаса!

Лир

Пускай же боги,
Гремящие над нашей головой,
Найдут своих врагов! Дрожи, преступник,
Чье преступленье скрыто от закона!
Убийца, прячь кровавую десницу!
Клятвопреступник и кровосмеситель,
Невинный с виду! Трепещи, злодей,
Под кроткою личиной лицемерья
Замысливший убийство! Тайный грех,
Свои покровы сбрось! И о пощаде
Ты грозных вестников небес моли!
Я — человек, перед которым грешны
Другие больше, чем он грешен.

Кент

Горе!
С открытой головой!.. Мой государь!
Здесь есть шалаш; он даст приют от бури.
Укройтесь там. Я в дом вернусь жестокий,
Что тверже камней, из которых сделан
(Туда впустить меня не захотели,
Когда я вас искал), и силой вырву
Их милость скудную.

Лир

С ума схожу я!
(Шуту.)
Пойдем, дружок; здесь холодно тебе.
И я озяб.
(Кенту.)
Где твой шалаш, приятель?
Как странно: может жалкое нужда
Бесценным сделать. Где же твой шалаш? —
Мой бедный шут, во мне кусочек сердца
Тебя жалеет.

Шут
(поет)

Кто хоть малым умом обладает, —
Гей-го, и ветер и дождь, —
Довольствуйся тем, что судьба посылает,
Хотя б каждый день шел дождь.

Лир

Ты прав, дружок.
(Кенту.)
Веди нас в свой шалаш.

Уходят Лир и Кент.

Шут

Такая  ночь может охладить любую куртизанку. Перед тем как уйти, дай-ка
попророчествую немножко:
Коль поп не станет врать народу,
А пивовар лить в пиво воду,
Жечь будут не еретиков —
Сердца влюбленных простаков,
В суде невинных не засудят.
Долгов ни у кого не будет,
Забудет сплетню злой язык,
Зароет деньги ростовщик,
Кошель воришка не присвоит,
А сводник с девкой храм построит, —
Тогда-то будет Альбион*
Великой смутой возмущен:
Такие времена настанут,
Что все ходить ногами станут.
Это пророчество сделает Мерлин*, который родится на свет после меня.

СЦЕНА 3

Комната в замке Глостера.
Входят Глостер и Эдмунд.

Глостер

Увы,  увы, Эдмунд, не нравится мне такое бесчеловечное обращение. Когда
я  попросил позволения чем-нибудь помочь ему, они завладели моим собственным
домом и, под угрозой вечной немилости, запретили упоминать о нем, просить за
него и каким бы то ни было образом помогать ему.

Эдмунд

Жестоко и противоестественно!

Глостер

Вот  что, — но только никому ни слова об этом. Между обоими герцогами —
несогласие,  и  даже  больше того. Сегодня вечером я получил письмо, об этом
даже  и  говорить  опасно;  я  прятал его у себя. Все эти обиды, причиняемые
королю,  получат  возмездие.  Часть войск уже высадилась. Мы должны стать на
сторону  короля.  Я разыщу его и тайно окажу ему помощь. А ты ступай и займи
герцога,  чтобы он не заметил моего отсутствия. Если же спросят меня, скажи,
что  я болен и лег в постель. Пусть я даже умру за это, как мне угрожают, но
я   должен   помочь  моему  королю,  моему  старому  повелителю.  Происходят
необычайные дела, Эдмунд; пожалуйста, будь осторожен. (Уходит.)

Эдмунд

Об этом милосердье должен герцог
Узнать немедля; также о письме.
Я за услугу получу тогда,
Что у отца возьмут; моим все станет!
Где старый упадет, там юный встанет.

СЦEHА 4

Степь. Перед шалашом.
Входят Лир, Кент и Шут.

Кент

Вот здесь, мой добрый государь; войдите.
Жестокость этой ночи невозможно
Терпеть на воздухе!

Буря продолжается.

Лир

Оставь меня.

Кент

Я вас прошу…

Лир

Разбить мне хочешь сердце?

Кент

Свое б скорей разбил. Прошу, войдите.

Лир

Ты думаешь, так важно то, что ливень
Нас до костей промочит? Для тебя —
Быть может; но где есть недуг тягчайший,
Мы меньшего не чувствуем. Ты будешь
Спасаться от медведя; но, завидев
Бушующее море пред собой,
Невольно повернешься к пасти зверя.
Когда свободен дух, тогда и тело
Чувствительно; в душе смятенной буря
Все чувства заглушила; бьется тут
Одно: дочерняя неблагодарность!
Ведь тут как бы уста кусают руку,
Что пищу им дает. Но я отмщу.
Нет, не заплачу я. В такую ночь
Прогнать меня! Лей, лей, я все стерплю!
В такую ночь! — Регана! Гонерилья!
Отца, что вас любил, что все вам отдал! —
Но это путь к безумью; не хочу я!
Ни слова больше!

Кент

Государь, войдите.

Лир

Войди ты сам, ищи себе защиты.
Такая буря мне мешает думать
О худшем зле. Но все же я войду.
(Шуту.)
Иди, дружок, вперед, бедняк бездомный.
Войди! Я помолюсь и тоже лягу.

Шут входит в шалаш.

Несчастные, нагие бедняки,
Гонимые безжалостною бурей, —
Как, бесприютным и с голодным брюхом,
В дырявом рубище, как вам бороться
С такою непогодой? О, как мало
Об этом думал я! Лечись, величье:
Проверь ты на себе все чувства нищих,
Чтоб им потом отдать свои избытки
И доказать, что небо справедливо!

Эдгар
(из шалаша)

Девять футов, девять футов глубины. Бедный Том.

Шут выбегает из шалаша.

Шут

Не ходи туда, дяденька, там злой дух. Помогите, помогите!

Кент

Дай мне руку. Кто там такой?

Шут

Дух, дух; он говорит, что его зовут бедный Том.

Кент

Кто ты такой, что там рычишь в соломе?
Ну, выходи!

Выходит Эдгар, одетый как сумасшедший.

Эдгар

Прочь, прочь! За мною гонится нечистый!
«В колючем терновнике ветер бушует…»
Брр… Ложись в холодную постель и согрейся!

Лир

Ты отдал все двум дочерям своим
И стал таким?

Эдгар

Кто  подаст  что-нибудь  бедному Тому? Злой дух гнал его, сквозь огонь,
сквозь  пламя,  по  водоворотам  и  лужам,  по  трясинам  и  болотам; он ему
подкладывал  ножи  под  подушку,  веревки на скамью, крысиный яд к похлебке;
подбивал  его  скакать  на  гнедом  рысаке  через  четырехдюймовые  мосты за
собственной  тенью,  как  за  предателем.  Спаси,  господи,  твои умственные
способности!.. Тому холодно, брр… брр!.. Спаси тебя, господи, от ураганов,
от  пагубного  влияния звезд и заразы! Подайте милостыньку бедному Тому; его
мучает злой дух. Вот он, я мог бы его поймать… И тут… и тут… и тут…

Буря продолжается.

Лир

Вот дочери что сделали с несчастным!
Ты ничего не спрятал? Все им отдал?

Шут

Все, кроме лохмотьев, чтоб не стыдно было.

Лир

О, пусть все язвы, что тлетворный воздух
Таит в себе для кары дел людских,
На дочерей твоих падут!

Кент

Но у него нет дочерей.

Лир

Изменник, лжешь! Природу так унизить
Лишь дочери бесчувственные могут.
Но разве должен изгнанный отец
Так не щадить своей злосчастной плоти?
Что ж, поделом! Ведь это он родил
Подобных пеликанам дочерей*.

Эдгар

Пиликок сидел на кочке!
Пиликок, пиликок…
У-гу-гу-гу…

Шут

Эта холодная ночь может всех нас обратить в дураков и сумасшедших.

Эдгар

Берегись  нечистого.  Слушайся  родителей  своих,  держи свое слово, не
клянись  и  не  соблазняй чужую жену, не губи душу погоней за роскошью. Тому
холодно…

Лир

Кем ты был раньше?

Эдгар

Влюбленным;  в  сердце  и  уме  гордым  был,  волосы  завивал, на шляпе
перчатку  носил*,  всячески  милой своей угождал, грешные дела с ней творил,
что  ни  слово,  то  клялся  и  перед  ясным лицом неба клятвы свои нам шал;
засыпая,  обдумывал  плотский  грех, а проснувшись, совершал его; вино любил
страстно,  кости  —  до  смерти,  а  по  части  женского пола перещеголял бы
турецкой султана; сердце у меня было лживое, слух легковерный руки кровавые;
был  я  свиньей  по  лености,  лиса по хитрости, волком по жадности, псом по
ярости  львом  по  хищности.  Не  допускай,  чтобы постукивание каблуков или
шелест  шелка отдавали бедное твое сердце во власть женщины. Пусть твоя нога
будет  подальше  от  веселого  дома,  рука  —  от юбок, а перо — от долговых
расписок, и борись с нечистой силой.
«И снова в терновнике ветер бушует…
Зум-зум-гей, но, нонни!
Дофин, мой сын, пусть он проскачет мимо…»

Буря продолжается.

Лир

Да,  лучше  бы  тебе лежать в могиле, чем предоставлять нагое тело всей
ярости  небес.  И  человек  —  не  больше,  чем  вот это! Посмотрите на него
хорошенько.  Ничем никому ты не обязан: ни шелком — червю, ни мехом — зверю,
ни шерстью — овце, ни духами — мускусной кошке! Так! Мы все трое поддельные;
а  ты  —  то,  что  есть. Человек без прикрас — только бедное нагое двуногое
животное, как ты. Прочь, прочь, все чужое! Расстегивайте же скорей! (Срывает
с себя одежду.)

Шут

Дяденька,  прошу  тебя,  успокойся,  в  такую  ночь  купаться  вовсе не
удовольствие.  Теперь  хоть бы маленький костер в пустом поле: он был бы как
сердце  старого  развратника  —  крошечная  искра,  а все остальное застыло.
Глядите-ка, вот идет к нам блуждающий огонек!

Эдгар

Это  бес  Флибертиджиббет*.  Он  выходит,  как  погасят в домах огни, и
бродит  до  первых петухов. Это он посылает бельма, косоглазие, заячью губу;
это он портит пшеницу рожками и всячески вредит бедным земным созданиям.
Святой Витольд поляну три раза обошел,
Он Мару* там и девять сестер ее нашел;
И им велел пропасть,
Его признавши власть!
Прочь, ведьма, прочь ты, ведьма, убирайся!

Кент

Как вы себя чувствуете, государь?

Входит Глостер с факелом.

Лир

Кто это?

Кент

Кто идет? Кого вы ищете?

Глостер

Что вы тут делаете? Кто вы такой?

Эдгар

Это  бедный  Том.  Он  ест лягушек, жаб, головастиков, ящериц водяных и
полевых.  В  ярости  сердца  своего, когда дух его терзает, он вместо салата
пожирает  коровий  помет, поедает крыс и дохлых собак, пьет зеленую ряску со
стоячих  болот;  его  стегают  в каждой деревне, сажают в колодки, бросают в
тюрьму;  было  у него когда-то три платья на плечах, шесть рубашек на боках,
лошадь для езды и меч для войны.
Но крысами, мышами и всем таким зверьем
Питается семь лет уж кряду бедный Том.
Берегитесь моего мучителя. — Сгинь, Смолкин! Сгинь, нечистый!

Глостер

Как, государь! Иль общества другого
Вы не нашли?

Эдгар

Князь тьмы и сам вельможа:
Зовут его Модо и Маху!

Глостер

Да, низкой стала наша плоть и кровь —
Тех ненавидит, кто ее родил.

Эдгар

Бедняга Том озяб!

Глостер

Пойдем со мной. Исполнить я не в силах
Приказ жестокий ваших дочерей.
Хоть мне от вас закрыть велели входы
И бросить вас на жертву грозной ночи,
Но я решился вас найти и скрыть
Там, где вас ждет тепло, и кров, и ужин.

Лир

Дай мне с философом потолковать.
(Эдгару.)
Что есть причина грома?

Кент

Мой государь, молю, пойдемте с ним.

Лир

Сперва с фиванцем мудрым потолкую*. —
Чему учился ты?

Эдгар

Спасаться от бесов и гадов бить.

Лир

Хотел бы тайно я тебя спросить…

Кент
(Глостеру)

Уговорите же его пойти;
В нем ум мешается.

Буря продолжается.

Глостер

Чему, дивиться,
Раз дочери ему желают смерти?
О, Кент предвидел все, изгнанник бедный!
Ты говоришь — король ума лишился?
Я сам схожу с ума: имел я сына —
И от него отрекся; он замыслил
Убить меня! А я его любил,
Как больше уж нельзя. От горя, право,
К безумью сам я близок! — Что за ночь! —
Молю вас, государь!..

Лир

Прошу прощенья…
За мною, благородный мой философ!

Эдгар

Том озяб!..

Глостер

Ступай в шалаш, приятель, и согрейся.

Лир

Идем.

Кент

Сюда, мой государь.

Лир

Но с ним,
С философом моим, я не расстанусь!

Кент
(Глостеру)

Потешьте государя, пусть возьмет
Он нищего.

Глостер

Берите и его.

Кент

Иди, приятель, с нами.

Лир

Идем, афинянин мой добрый*.

Глостер

Тише…
Без слов…

Эдгар

Вот к мрачной башне Роланд подходит.
Тогда великан говорит: «Ух, ух,
Я чую британской крови дух!..»

СЦЕНА 5

Комната в замке Глостера.
Входят Корнуол и Эдмунд.

Корнуол

О, я отомщу, прежде чем уеду отсюда.

Эдмунд

Тогда  обо  мне станут говорить, милорд, что во мне верноподданнические
чувства взяли верх над природой! Мне страшно подумать об этом.

Коpнуол

Я  вижу  теперь,  что  не  дурные склонности твоего брата заставили его
искать  смерти своего отца, а напротив — что благородство его было возмущено
позорной низостью Глостера.

Эдмунд

О,  как  жестока  моя судьба, раз я вынужден раскаиваться в собственной
честности! Вот письмо, о котором он говорил; из него явствует, что он тайный
сторонник  французской партии. О небо! Если бы он не был изменником! Если бы
мне не приходилось доносить на него!

Коpнуол

Идем со мной к герцогине.

Эдмунд

Если письмо это говорит правду, вам предстоит много забот!

Коpнуол

Правдиво  оно  или  нет,  но  оно сделало тебя графом Глостером*. Найди
отца, чтобы его можно было немедленно арестовать.

Эдмунд,
(в сторону)

Если  я  найду  его  оказывающим  помощь  королю, это еще больше усилит
подозрения. (Корнуолу.) Я не сойду с пути моего долга, хотя борьба между ним
и голосом крови будет ужасна.

Коpнуол

Я  во  всем  буду  доверять  тебе, и моя любовь с избытком заменит тебе
отца.

Уходят.

СЦЕНА 6

Комната на ферме около замка.
Входят Глостер, Лир, Кент, Шут и Эдгар.

Глостер

Здесь все-таки лучше, чем на открытом воздухе. Будьте благодарны небу и
за это, а я постараюсь доставить сюда все, что в силах, для вашего удобства.
Я скоро возвращусь.

Кент

Все  силы  его ума не вынесли подобного потрясения! Награди вас небо за
доброту.

Уходит Глостер.

Эдгар

Фратеретто* зовет меня; он говорит, что Нерон удит рыбу в черном озере.
Молись, глупенький, и берегись злого духа.

Шут

Пожалуйста,  дяденька,  скажи  мне,  кто  сумасшедший  —  дворянин  или
крестьянин?

Лир

Король, король!

Шут

Нет,  крестьянин,  сын  которого вышел в дворяне; потому что как ему не
сойти с ума, видя, что сын-дворянин стал выше его?

Лир

Пусть тысячи с калеными щипцами,
Шипя и воя, бросятся на них!

Эдгар

Злой дух кусает мне спину!

Шут

Сумасшедший  тот,  кто  верит  в  кротость  волка, в здоровье лошади, в
любовь юноши и в клятву потаскушки.

Лир

Да будет так! В лицо их обвини!
(Эдгару.)
Садись вот здесь ты, судия ученый.
(Шуту.)
А ты, мудрец, сюда! — Ну, вы, лисицы!

Эдгар

Вот  он  стоит,  вперив  в них взор. — Не годится так играть глазами на
суде, миледи!
Бесс, плыви ко мне смелее!

Шут

У нее течет ладья;
Ей сказать тебе нельзя,
Отчего приплыть не смеет.

Эдгар

Нечистый  дразнит  бедного  Тома  соловьиным  голосом. Хопданс у Тома в
животе  кричит  и  требует  двух селедок. Перестань каркать, черный ангел; у
меня нет для тебя еды.

Кент

Не стойте, государь, в оцепененье;
Прилягте, отдохните, — вот подушка.

Лир

Нет, кончим суд. Свидетелей введите!
(Эдгару.)
Ты, в мантии судейской, сядь туда.
(Шуту.)
А ты, его товарищ в правосудье,
Садись с ним рядом.
(Кенту.)
Вы — член суда; садитесь же и вы.

Эдгар

Рассудим справедливо.
«Ты спишь иль нет, пастух веселый?
В хлебах твои стада.
Подуй-ка в свой рожок погромче,
Не будет им вреда».
Пурр! Это серая кошка.

Лир

Ее  первую  к  допросу.  Это  Гонерилья. Клятвенно утверждаю перед этим
почтенным собранием, что она выгнала пинками бедного короля, отца своего.

Шут

Пожалуйте сюда, сударыня. Ваше имя Гонерилья?

Лир

Этого она не может отрицать.

Шут

Прошу прощенья, я принял вас за скамейку.

Лир

А вот другая: взгляд ее косой
Всю злобу сердца выдает. — Держите!
Мечей! Огня! Оружие! Здесь подкуп!
Судья-изменник! Как ты дал ей скрыться?

Эдгар
(в сторону)

Господи, спаси его разум!

Кент

О горе! — Государь мой, где ж терпенье,
Которым так всегда хвалились вы?

Эдгар
(в сторону)

От жалости мне слез не удержать.
Боюсь, всю краску смоют.

Лир

Смотрите! Даже собачонки —
Трей, Бланш и Милка — лают на меня.

Эдгар

А вот Том швырнет в них своей головой! Цыц вы, собачонки!
Черной масти, белой масти,
С ядовитым зубом в пасти,
Дог, болонка, иль борзая,
Иль дворняга будь простая,
Без хвоста или с хвостом, —
Вас завыть заставит Том!
Как пущу в вас головою —
Все через забор стрелою!
Эй,  эй,  пошли! В путь — на ярмарки, на базары, на храмовые праздники.
Бедный Том, рог твой высох.

Лир

Пусть  вскроют  Регану  и  посмотрят, что у нее за нарост на сердце. От
каких  причин в природе сердца делаются такими жесткими? (Эдгару.) Вас, сэр,
я зачислю в сотню моих рыцарей. Только мне не нравится покрой вашего платья.
Вы скажете, что это персидское одеянье? Однако его надо переменить.

Кент

Но, государь мой, лягте, отдохните!

Лир

Не  шумите, не шумите; задерните полог. Так, так, так. Ужинать мы будем
утром. Так, так, так. (Засыпает.)

Шут

А в полдень я засну.

Входит Глостер.

Глостер

Скажи мне, друг мой, где же государь?

Кент

Здесь. Но его не следует тревожить:
Рассудок в нем угас.

Глостер

Мой честный друг,
Ты на руках снеси его. Подслушал
Я заговор: его убить хотят.
Носилки здесь. Скорей его уложим —
И в Довер; там найдешь себе защиту.
Коль полчаса промедлишь — жизнь его
Твоя и всех, кто б за него вступился, —
В опасности. Бери его скорее.
Иди за мной. Я дам тебе охрану,
Проводников.

Кент

Измученный, заснул он. —
Сон может быть целительным бальзамом
Для сил твоих разбитых, а иначе —
Их не вернуть.
(Шуту.)
Ты помоги нести;
Не отставай от нас.

Глостер

Скорей, скорей!

Уходят Кент, Глостер и Шут, унося Лира.

Эдгар

Когда на скорби высших мы взираем,
То горести свои позабываем.
Кто одинок в страданье — страждет вдвое,
Повсюду видя счастие чужое.
Но дух страданий многих не заметит,
Когда товарища в несчастье встретит.
И легок мне моей печали гнет,
Когда король такую же несет:
Он — от детей, я — от отца. — Ну, Том,
Следи за всем. Откроешься потом,
Когда от злой и грязной клеветы
Очищен и оправдан будешь ты!.
Чтоб ни было, лишь спасся бы король!
Но… прячься, прячься!
(Уходит.)

СЦЕНА 7

Комната в замке Глостера.
Входят Корнуол, Регана, Гонерилья, Эдмунд и слуги.

Коpнуол
(Гонерилье)

Скорее   поезжайте   к  вашему  супругу  и  покажите  ему  это  письмо.
Французские войска высадились. — Сыскать изменника Глостера!

Уходит Слуга.

Регана

Повесить его немедленно!

Гонерилья

Вырвать ему глаза!

Kopнуол

Предоставьте его моему гневу. — Эдмунд, поезжай с моей сестрой. Тебе не
годится  смотреть  на  возмездие,  которое  должно  постигнуть  твоего отца.
Посоветуй  герцогу,  к  которому  едешь, приготовиться как можно быстрее; мы
обязуемся  сделать  то  же самое. Между нами будут установлены непрерывные и
быстрые сношения. — Прощайте, дорогая сестра. — Прощай, граф Глостер.

Входит Освальд.

Ты здесь? Но где ж король?

Освальд

Граф Глостер королю помог бежать.
Он встретил у ворот десятка три
Его искавших рыцарей из свиты;
Кой-кто примкнул к ним из вассалов графа.
Отправились все в Довер, похваляясь,
Что там найдут друзей вооруженных.

Kopнуол

Готовь коней для госпожи своей!

Гонерилья

Прощайте, милый герцог и сестра.

Коpнуол

Прощай, Эдмунд.

Уходят Гонерилья, Эдмунд и Освальд.

Ну, где ж предатель Глостер?
Сыскать! Связать, как вора! Привести!
Казнить его нельзя нам без суда,
Хотя б для вида; наша власть, однако,
Преклонится пред нашим гневом; можно
Нас порицать, но удержать — нельзя! —
Кто там? Предатель?

Входят слуги, ведущие Глостера;

Pегана

Неблагодарная лиса, вот он!

Коpнуол

Связать покрепче высохшие руки!

Глостер

Что это значит, герцог, добрый друг?
Вы гости здесь. Одумайтесь, друзья!

Коpнуол

Связать его!

Слуги вяжут Глостера.

Pегана

Да крепче! У, предатель!

Глостер

Немилосердная! Я не предатель!

Kopнуол

К скамейке привязать! — Злодей, узнаешь…

Регана вцепляется ему в бороду.

Глостер

Клянусь богами кроткими, бесчестно
Седую бороду мою позорить!

Pегана

Так бел и так коварен!

Глостер

Злая леди,
Заговорят седины эти сами
И обвинят тебя. Вы гости здесь.
Не след бы вам, разбойникам подобно,
Мое гостеприимство осквернять!

Kopнуол

Ты получил из Франции письмо?

Pегана

Да без уверток! Мы всю правду знаем.

Kopнуол

Что за сношенья ты имел с врагом,
Ворвавшимся в наш край?

Pегана

Куда безумца короля девал ты?
Ну, говори!

Глостер

Я получил случайно
Письмо от непричастного лица.
Оно — не от врага!

Kopнуол

Хитро!

Pегана

И ложь!

Коpнуол

Куда ты короля отправил?

Глостер

В Довер.

Pегана

Зачем же в Довер? Ты ведь знал запрет!

Коpнуол

Зачем же в Довер? Пусть ответит он!

Глостер

Привязан я к столбу: сносить все должен.

Pегана

Зачем же в Довер?

Глостер

Затем, что не хотел смотреть на то,
Как станешь ты жестокими ногтями
Глаза у старца вырывать, сестра же
Свирепая твоя — клыки кабаньи
Вонзать в его помазанное тело.
В ночь бурную блуждал он непокрытый…
От бури той вскипеть могло бы море
И загасить небесные огни,
А он, бедняк, лил вместе с небом слезы.
В такую ночь, завой у входа волки,
Сказала б ты: «Открой им, добрый сторож!»
Смягчился бы злодей. — Но я увижу,
Как поразит детей жестоких кара.

Коpнуол

Нет, не увидишь. — Эй! Держать скамью! —
Твои глаза я растопчу ногами.
(Вырывает ему глаз.)

Глостер

Кто старости надеется достигнуть —
На помощь мне! — Жестокосердый! Боги!

Pегана

Чтоб не обидно было — и другой!

Коpнуол

Увидишь кару?

1-й Слуга

Удержите руку!
О герцог, вам служу я с детских лет:
Но лучшей вам не сослужил бы службы,
Чем удержав вас.

Pегана

Это что, собака?

1-й Слуга

Будь борода у вас на подбородке,
Я выдрал бы ее. Что вы творите?

Kopнуол

Мой раб!
(Обнажает меч и бросается на Слугу.)

1-й Слуга

Ну что ж, на волю гнева! Будем биться.

Они дерутся. Корнуол ранен.

Pегана
(другому Слуге)

Дай мне твой меч! Слуга посмел восстать.
(Хватает меч и поражает 1-го Слугу в спину.)

1-й Слуга

Убит я! Граф, у вас остался глаз;
Глядите — он наказан.
(Умирает.)

Корнуол

Нет, не увидит он. — Вон, гнусный студень!
(Вырывает Глостеру другой глаз.)
А! Где теперь твой блеск?

Глостер

Темно… Мне страшно… Где мой сын Эдмунд?
Эдмунд, зажги весь жар любви сыновней,
Отмсти за злодеянье!

Pегана

Вон, предатель!
Зовешь того, кому ты ненавистен.
Он нам открыл твой замысел злодейский;
Он слишком честен, чтоб тебя жалеть.

Глостер

О я, безумец! Так Эдгар невинен! —
Простите, боги, мне. Его — спасите.

Pегана

Прогнать его за ворота! Пускай
Чутьем найдет свою дорогу в Довер! —
Что с вами, герцог? Как вы побледнели!

Kopнуол

Я ранен тяжело. Пойдем, жена. —
Прогнать слепого подлеца; раба
Швырнуть в навоз. — Регана, хлещет кровь!
Не вовремя я ранен! Дай мне руку.

Уходит Kopнуол, поддерживаемый Pеганой.

2-й Слуга

Не побоюсь я никаких грехов,
Когда не будет он наказан.

3-й Слуга

Если
Она умрет обыкновенной смертью, —
Все женщины в чудовищ обратятся.

2-й Слуга

Пойдем за старым графом. Пусть его
Бедламский нищий водит; ведь безумцы
Для дел таких годятся.

3-й Слуга

Ступай. Я принесу белков и пакли,
Чтоб кровь унять. — Спаси его, о небо!

Уходят.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

СЦЕНА 1

Степь.
Входит Эдгар.

Эдгар

Все ж лучше знать, что презирают нас,
Чем жить в презренье, скрытом лестью. В горе
Бедняк последний, удрученный роком,
Хранит надежду и не знает страха:
Страшна ведь только в лучшем перемена,
А в худшем — что в ней? Так привет тебе,
Бесплотный ветер, что вдыхаю я:
Несчастному, кого ты сдул на дно,
Уже не страшен ураган. — Но кто там?

Входит Глостер, которого ведет Старик.

Отец, ведомый нищим! — Мир, о мир!
Не будь в тебе превратностей ужасных,
Хотели б жить мы вечно.

Старик

О  мой  добрый господин, я живу на вашей земле уже восемь десятков лет;
сначала у вашего батюшки, потом у вас.

Глостер

Уйди, уйди; ступай, мой друг; ты мне
Помочь ничем не можешь, а себе
Ты повредишь.

Старик

Не видно вам дороги!

Глостер

Мне нет дороги и не надо глаз.
Я спотыкался зрячим. В жизни часто
Бывает так, что наши недостатки
Полезны нам. — О милый сын Эдгар,
Ты — ярости отца безумной жертва!
Дожить бы, чтоб тебя я мог коснуться, —
Я б снова будто зрячим стал!

Старик

Эй, кто там?

Эдгар
(в сторону)

Кто может про себя сказать, о боги:
«Мне хуже быть уже не может»? — Вот
Мне стало хуже.

Старик

Это бедный Том.

Эдгар
(в сторону)

Но и еще мне хуже может стать,
И худший миг еще не наступил,
Пока сказать мы в силах, что он худший.

Старик

Куда идешь, приятель?

Глостер

Это нищий?

Старик

Да, сумасшедший нищий.

Глостер

Он не совсем безумец, если просит.
Вчерашней ночью, на такого глядя,
Я думал: человек — лишь жалкий червь,
И сына вспомнил, хоть его тогда
Считал врагом… С тех пор узнал другое.
Мы для богов — что мухи для мальчишек:
Им наша смерть — забава.

Эдгар
(в сторону)

Как мне быть?
Шута играть пред горем — оскорбленье
Себе, да и другим.
(Глостеру.)
Спаси вас бог.

Глостеp

А, это голый нищий?

Старик

Да, милорд.

Глостер

Иди ж; а если хочешь услужить мне,
Та нас нагонишь по дороге в Довер.
И захвати, во имя старой дружбы,
Чем бы прикрыть нагую эту душу, —
Он поведет меня.

Старик

Но он безумный!

Глостер

Таков наш век: слепых ведут безумцы.
Исполни, что прошу, иль откажи,
Но только — уходи.

Старик

Ему отдам я лучшую одежду.
И будь что будет.
(Уходит.)

Глостер

Эй ты, голыш…

Эдгар

Бедняга Том озяб!
(В сторону.)
Не в силах больше
Я притворяться.

Глостер

Подойди поближе.

Эдгар
(в сторону)

А должен. — Мир глазам твоим! Они
В крови…

Глостер

Ты знаешь ли дорогу в Довер?

Эдгар

Знаю  все  перелазы и калитки, конные дороги и пешеходные тропы. Бедный
Том повредился в уме. Да спасут тебя боги, добрый человек, от нечистой силы.
В  бедного  Тома  вселилось  пятеро  бесов зараз: бес распутства — Обидикут,
князь   немоты   —   Хобидиданс,   воровства   —  Маху,  убийства  —  Модо и
Флибертиджиббет  — ломанья и кривлянья и кликушества, который теперь перешел
к горничным и камеристкам. Да спасут тебя боги, мой господин.

Глостер

Вот кошелек; возьми его, бедняк,
Убитый небом, и мое несчастье
Даст счастие тебе. — Пошли, о небо,
Чтобы богач, погрязший в наслажденьях,
Что презрел твой закон, не хочет видеть,
Пока не чувствует всю власть твою, —
Почувствовал бы наконец; тогда
Излишки б устранила справедливость,
И каждый был бы сыт. — Ты знаешь Довер?

Эдгар

Да, господин.

Глостер

Там есть утес: вершиной наклонившись,
Глядится грозно он в пучину моря.
На край его ты приведи меня;
Там нищете твоей я помогу
Подарком ценным. А назад меня
Вести не надо будет.

Эдгар

Дай мне руку —
И бедный Том сведет тебя.

Уходят.

СЦЕНА 2

Перед дворцом герцога Альбани.
Входят Гонерилья и Эдмунд; Освальд встречает их.

Гонерилья
(Эдмунду)

Добро пожаловать, милорд. Но что же
Мой кроткий муж не встретил нас?
(Освальду.)
Где герцог?

Освальд

Он у себя, но стал неузнаваем.
Я сообщил о высадке врага —
Он улыбнулся; о приезде вашем
Узнав, сказал: «Тем хуже». Я поведал
Измену Глостера и доблесть графа —
Тогда меня назвал он дураком,
Сказав, что все наоборот я понял.
Дурные вести радуют его,
Хорошие — гневят.

Гонерилья
(Эдмунду)

Тогда — постойте!
В коровьей трусости своей души
Боится дела он, не хочет видеть
Обид, зовущих к мести. То, о чем
Был разговор у нас, должно свершиться.
Вы возвращайтесь к брату моему*,
Войска стяните и ведите их.
Я ж все тут изменю и мужу прялку
Дам в руки. Этот преданный слуга
Гонцом нам будет. И придет к вам скоро
(Лишь смелым вы умейте быть) посланье
От госпожи. Вот вам…
(Дает ему ленту.)
Молчите…
Тсс… Наклонитесь. Если б поцелуй мой
Мог говорить, он окрылил бы дух твой.
Пойми же — и прощай!

Эдмунд

Я твой — до смерти.

Гонерилья

Милый, милый Глостер!

Уходит Эдмунд.

Как не похож мужчина на мужчину!
Ты поклоненья женщины достоин,
А мой глупец владеет мной захватом.

Освальд

Вот герцог, ваша светлость!
(Уходит.)

Входит Альбани.

Гонерилья

Иль я не стою встречи?

Альбани

Гонерилья!
Не стоишь пыли ты, что резкий ветер
Несет тебе в лицо. Мне страшен нрав твой:
Тот, кто свое начало презирает,
В себе самом не может быть уверен;
Отпавшая от дерева родного,
Без животворных соков, ветвь увянет
И принесет лишь зло.

Гонерилья

Довольно! Проповедь твоя глупа.

Альбани

Добро и мудрость — плохи для плохих.
Грязь любит лишь себя*. Что вы свершили?
Что сделали, не дочери — тигрицы?
Отца, благословенного годами,
Кого медведь лизать бы стал смиренно,
Вы зверски варварски свели с ума.
Как брат мой добрый это мог стерпеть?
Мужчина! Герцог! Всем ему обязан!
Когда небесный гнев не грянет быстро,
Чтоб это злодеянье покарать, —
Настанет время,
Что люди станут пожирать друг друга,
Как чудища морские.

Гонерилья

Трус бескровный!
Твой лоб — для срама, щеки — для пощечин!
Твои глаза не могут отличить,
Где честь, где стыд. Да разве ты не знаешь:
Глупцам лишь жалко наказать злодея
До преступленья! Где твой барабан?
Уж Франция развеяла знамена
Над нашим мирным краем: угрожают
Стране твоей враги в пернатых шлемах;
Ты ж, дурень добродетельный, сидишь
Да стонешь: «Ах, зачем случилось это?»

Альбани

Взгляни же на себя ты, дьяволица.
В злом духе так не ужасает злоба,
Как в женщине.

Гонерилья

О ты, глупец ничтожный!

Альбани

Ты, оборотень, чудище, стыдись!
Не искажай лица! Дай волю я
Моим рукам повиноваться чувству —
Они б тебя на части разорвали
С костьми и с мясом! Но, хоть ты и дьявол,
Вид женщины тебе защитой служит.

Гонерилья

Ты вспомнил наконец, что ты мужчина!

Входит Гонец.

Альбани

Какие вести?

Гонец

О государь, Корнуольский герцог умер;
Убит слугой в тот миг, как вырывал
Он глаз у Глостера.

Альбани

Глаз? Вырывал?

Гонец

Им вскормленный слуга — из состраданья,
Чтоб помешать злодейству — поднял меч
На господина — тот в порыве гнева
Убил слугу, но сам был тяжко ранен
И умер.

Альбани

Значит, в небесах есть судьи,
Что наши преступления земные
Карают быстро! Что же бедный Глостер?
Глаз потерял он?

Гонец

Оба, оба, герцог.
(Гонерилье.)
Вот от сестры письмо вам; герцогиня
Ответа спешно ждет.

Гонерилья
(в сторону)

Удачно это!
Но раз она вдова, а с ней мой Глостер,
То может рухнуть весь воздушный замок
Моей постылой жизни… В то же время
Весть не плоха.
(Гонцу.)
Прочту и дам ответ.
(Уходит.)

Альбани

Но где ж был сын, когда отца терзали?

Гонец

Сюда поехал он с миледи вместе.

Альбани

Его здесь нет.

Гонец

Уехал он обратно;
Его я встретил на пути сюда.

Альбани

Он знает о злодействе?

Гонец

О да, милорд; отца он предал сам
И дом покинул, чтоб жестокой казни
Не помешать.

Альбани

О Глостер! Буду жить,
Чтоб заплатить тебе за верность Лиру
И отомстить им за твои глаза! —
Идем, мой друг, скажи мне все, как было.

Уходят.

СЦЕНА 3

Французский лагерь близ Довера.
Входят Кент и Дворянин.

Кент

Почему же Французский король так спешно вернулся во Францию?

Дворянин

Он  оставил незаконченными важные государственные дела. Выяснилось, что
королевству   грозит   большая   опасность,   и   потребовалось  его  личное
присутствие.

Кент

Кому же он поручил начальство над войсками?

Дворянин

Маршалу Франции, мосье Лафару.

Кент

Скажите, наши письма вызвали у королевы какое-нибудь проявление скорби?

Двоpянин

Да, сэр. Она при мне их прочитала,
И слезы потекли вдоль нежных щек.
Но тут она по-царски победила
То горе, что ее, как бунтовщик,
Хотело победить.

Кент

Так взволновалась?

Дворянин

Не бурно. Горе спорило с Терпеньем —
Которое из них очарованья
Прибавит ей. Случалось ли вам видеть
Сквозь солнце дождь? Так слезы и улыбка
Сменялись в ней, и нежная улыбка
Цветущих уст как будто бы не знала
О тех слезах, что из очей катились,
Как перлы, отрываясь от алмазов,
Короче, грусть для всех была б бесценна, —
Когда б так украшала всех.

Кент

Она
Спросила что-нибудь?

Дворянин

«Отец» — шепнула,
Как будто ей сдавило тяжко грудь;
Потом: «О сестры! Женщины! Стыдитесь!..
Кент!.. Сестры!.. Мой отец!.. Как! В бурю! Ночью!
Забыта жалость!» Тут из глаз небесных
Вода святая, хлынув, затопила
Слова; и прочь она ушла, чтоб с горем
Своим одной остаться.

Кент

Видно, звезды,
Да, звезды в небе нами управляют;
Иначе не могла б одна чета
Рождать таких детей различных! С нею
Ты говорил еще?

Дворянин

Нет.

Кент

Это было
При короле?

Дворянин

Нет, он уже уехал.

Кент

Так знай, несчастный Лир уж прибыл в Довер;
Порой в себя приходит, вспоминает
Приезда цель; но ни за что не хочет
Свиданья с дочерью.

Дворянин

Но почему же?

Кент

Великий стыд гнетет его; жестокость,
С какой ее лишил благословенья,
В чужой, опасный мир прогнал и отдал
Ее права он гнусным дочерям
С собачьими сердцами, — так все это
Язвит его, что жгучий стыд мешает
Ему обнять Корделию.

Дворянин

Бедный, бедный!

Кент

А что обоих герцогов войска?

Дворянин

Как будто бы идут сюда.

Кент

Пойдемте же, я отведу вас к Лиру.
При нем останьтесь. Важные причины
Меня пока скрываться заставляют.
Узнав, кто я, вы о знакомстве нашем
Не станете жалеть. Прошу, пойдемте.

СЦЕНА 4

Французский лагерь. Шатер.
Барабаны и знамена.
Входят Корделия, Лекарь и солдаты.

Корделия

Ах, это он! Его встречали часто
Безумней моря бурного. Он пел,
В венке из лопухов и повилики,
Репейника, дымянки и крапивы,
Марены, всяких сорных трав, глушащих
Нам нивы хлебные. Отряд пошлите.
Все обыскать в полях, в траве высокой
И привести его!

Уходит один из офицеров.

Что может сделать
Наука, чтоб вернуть ему рассудок?
Спаси его; я все тебе отдам!

Лекарь

Есть средство, королева: исцелитель
Природы нашей — сон; его король
Лишился; но, чтоб вызвать сон, есть травы
Целебные, чья сила помогает
Сомкнуть глаза тоске.

Корделия

Все тайны неба,
Природы неиспытанные силы,
От слез моих восстаньте! Помогите
Несчастному! — Ищите же его.
Пока а безумье яростном не вздумал
Себя лишить он жизни.

Входит Гонец.

Гонец

Королева,
Сюда идут британские войска.

Корделия

Известно это нам, и мы готовы
Их встретить. — О мой дорогой отец,
Из-за тебя на это все пошла я.
Супруг мой добрый
Моим слезам, моим моленьям внял,
Не честолюбье в бой ведет кровавый —
Любовь, любовь, отца и старца право.
Скорей, скорей его бы увидать!

Уходят.

СЦЕНА 5

Комната в замке Глостера.
Входят Регана и Освальд.

Pегана.

Ну что же, выступило войско брата?

Освальд

Да, герцогиня.

Регана

Он лично там?

Освальд

С великой неохотой.
Его супруга много лучший воин!

Регана

А граф Эдмунд с ним виделся, скажи?

Освальд

Нет, герцогиня.

Регана

Что может быть в письме сестры к нему?

Освальд

Не знаю, герцогиня.

Pегана

Он, верно, из-за важных дел уехал.
Безумно было Глостеру слепому
Оставить жизнь: где б ни был, возмутит он
Всех против нас. Эдмунд, я полагаю,
Решил из состраданья сократить
Жизнь горькую слепца; разведать кстати,
Как силен враг.

Освальд

Я должен ехать вслед за ним с письмом.

Pегана

Мы завтра выступаем. Оставайся:
Опасен путь.

Освальд

Не смею, герцогиня:
Приказано мне строго долг исполнить.

Pегана

О чем Эдмунду ей писать? Ужели
Ты на словах сказать не мог? Быть может.
Не знаю… Награжу тебя я щедро;
Дай мне прочесть письмо.

Освальд

Но, герцогиня…

Pегана

Не любит мужа госпожа твоя,
Я это знаю. И в последний раз
Она кидала пламенные взгляды
На графа. Знаю, ты ее наперсник.

Освальд

Я, герцогиня?

Pегана

Я говорю то, что наверно знаю.
Советую тебе подумать… Герцог
Скончался; мы с Эдмундом сговорились;
Ему пристойней быть супругом мне,
Чем госпоже твоей. Учти все это.
Коль встретишь графа, это дай ему.
(Дает ему кольцо.)
Когда ж расскажешь обо всем сестре,
То дай совет ей — быть вперед умнее.
Теперь прощай!
Коль о слепом изменнике услышишь,
Знай — голова его оценена.

Освальд

Пусть только встречусь с ним, тогда увидят,
На чьей я стороне.

Pегана

Счастливый путь!

Уходят.

СЦЕНА 6

Местность близ Довера.
Входят Глостер и Эдгар, одетый крестьянином.

Глостер

Когда ж мы будем на верху утеса? —

Эдгар

Вы всходите; вот все труднее путь.

Глостер

Мне кажется, путь ровен.

Эдгар

Страшно тут.
Вы слышите шум моря?

Глостер

Нет, не слышу.

Эдгар

Так, верно, в вас все чувства притупились
От боли глаз.

Глостер

Быть может, это так.
Мне кажется, твой голос изменился,
И речь сама как будто стала глаже.

Эдгар

Ошиблись вы, не изменился я.
Одежда только лучше…

Глостер

Речь другая.

Эдгар

Вот и пришли. Не двигайтесь. Как страшно!
Как жутко в эту бездну кинуть взгляд!
Вороны, галки, что внизу летают, —
Величиной с жуков. На круче, ниже,
Повиснул человек; он собирает
Морской укроп — ужасное занятье!
На вид он — меньше головы своей.
У взморья рыбаки снуют, как мыши;
На якоре стоит большая барка
И меньше шлюпки кажется, а шлюпка —
Что поплавок чуть видный. Ропот волн,
Дробящихся о камни, не доходит
Так высоко. Смотреть не стану, больше:
Кружится голова; в глазах померкнет —
И вниз слетишь!

Глостер

Поставь меня туда,
Где ты стоишь.

Эдгар

Давайте руку. Вы —
На шаг от пропасти. Ох, я б не спрыгнул
За весь подлунный мир!

Глостер

Пусти же руку.
Вот кошелек еще: в нем ценный камень;
Для бедняка он клад. Пускай все духи
Хранят твою судьбу! Теперь уйди;
Простись со мной. Уйди так, чтоб я слышал.

Эдгар

Прощайте, добрый сэр!

Глостер

Прощай, мой друг.

Эдгар
(в сторону)

С его отчаяньем я так хитрю,
Чтоб излечить его.

Глостер
(становится на колени)

О силы неба!
Отрекся я от мира и пред вами
Великую свою слагаю скорбь.
Когда б ее сносить я дольше мог,
Всесильной вашей воле не противясь,
Тогда фитиль моей постылой жизни
Сам догорел бы. Если жив Эдгар,
Его храните.
(Встает с колен.)
Ну, прощай, приятель.

Эдгар

Ушел! Прощайте!

Глостер бросается вперед и падает.

(В сторону.)
И воображенье
Похитить может жизнь, коль жизнь сама
Дается в руки вору. Будь он там,
Где думал быть, он больше б уж не думал!
(Изменив голос.)
Жив или нет? Эй, друг, подайте голос!
Иль умер он? Но нет, он оживает.
Кто вы такой?

Глостер
(приходя в себя)

Прочь!.. Дай мне умереть.

Эдгар

Коль ты не воздух, пух иль паутина, —
Слетев с такой ужасной крутизны,
Ты, как яйцо, разбился б. Но ты дышишь;
Не видно крови; говоришь; ты цел.
С десяток мачт, пожалуй, будет в круче,
С которой по отвесу ты слетел!
Ты спасся чудом. Ну, скажи-ка слово!

Глостер

Я падал или нет?

Эдгар

С вершины страшной меловой скалы.
Взгляни наверх; и жаворонок звонкий
Оттуда нам не слышен. Посмотри.

Глостер

О горе мне: я слеп!
Иль в милости отказано страданью
С собой покончить? Было утешеньем,
Когда страдалец, обманув тирана,
Мог своеволье гордое разрушить!

Эдгар

Дай руку. Твердо на ногах стоишь ты?

Глостер

О, слишком, слишком!

Эдгар

Тут прямое чудо!
А кто же это наверху утеса
Был вместе с вами?

Глостер

Бедный, жалкий нищий.

Эдгар

А мне казалось снизу, что сияли
Его глаза, как две луны; имел
Он тысячу носов; рога на нем,
Как будто волны в бурю, завивались.
То, верно, дьявол был. Отец, ты счастлив!
Подумай: это боги, для которых
Нет невозможного, спасли тебя!

Глостер

Запомню все. Отныне буду горе
Сносить, пока оно само не крикнет:
«Довольно! Умираю!» Я его
За человека принял. Все твердил он:
«Злой дух, злой дух!» Он и привел меня.

Эдгар

Вздохни ж вольнее. — Кто сюда идет?

Входит Лир, причудливо убранный полевыми цветами.

Рассудок здравый так не нарядил бы
Владыки своего.

Лир

Нет, они не смеют запретить мне чеканить монету; ведь я сам король.

Эдгар

Мне сердце разрывает этот вид!

Лир

Природа  в этом деле выше искусства. Вот вам деньги на вербовку солдат.
Этот  малый  держит лук, как воронье пугало. Лук должен быть прям, как аршин
суконщика.   Смотрите,   смотрите   —   мышь!   Тише,  тише…  Этот  ломтик
поджаренного  сыра  нам  поможет.  Вот моя железная рукавица — я бросаю ее в
лицо  великану.  Подать  сюда  алебарды!  А, славно полетела птичка! В цель,
прямо в цель! Скажи пароль.

Эдгар

Душистый майоран.

Лир

Проходи.

Глостер

Знакомый голос!

Лир

А! Гонерилья с седой бородой! Они меня ласкали, как собачку, и уверяли,
что  у  меня  седая  борода,  когда  у меня и бороды-то не было. «Да», «нет»
говорили  на  все, что бы ни сказал! «Да» и «нет» в одно и то же время — это
не  по-дружески.  Вот когда меня промочило дождем да продуло ветром так, что
зуб на зуб не попадал, и гром не смолкал по моему приказу, тогда я понял их,
узнал  цену их словам. Да, слово у них расходится с делом. Они говорили мне,
что я сильнее всех; это ложь: лихорадка оказалась сильней меня.

Глостеp

Я этот голос знаю хорошо.
Ужель король?

Лир

Король, король — от головы до ног!
Взглянуть мне стоит — все кругом трепещет.
Дарую жизнь ему: В чем он виновен?
В прелюбодействе?
Ты не умрешь. Как? Смерть за этот грех?
Нет! Королек и золотая мошка
Так на глазах моих, блудят.
Блуд, процветай! Сын Глостера побочный
Добрей к отцу, чем дочери мои,
Зачатые на брачном ложе.
Смелей! Плодитесь! Мне нужны солдаты!
Смотри на эту чопорную леди,
Чей вид пророчит лед у ней внутри;
Чиста притворно, головой качает,
Едва услышав слово «наслажденье»,
Но в сладострастье не жадней ее
Хорек иль молодая кобылица.
Да, ниже пояса — они кентавры,
Хоть женщины вверху!
До пояса они — богов наследье,
А ниже — дьяволу принадлежат;
Там ад, там мрак, там серный дух, там бездна,
Жар, пламя, боль, зловонье, разрушенье.
Фу, фу, фу, брр! Дай мне унцию мускуса, добрый аптекарь, чтобы освежить
мое воображение.

Глостер

О, дай облобызать мне руку.

Лир

Сначала вытру: пахнет мертвечиной.

Глостер

О ты, разрушенная часть природы!
Весь этот мир когда-нибудь вот так же
Разрушится. — Ты узнаешь меня?

Лир

Я  хорошо  помню  твои  глаза. Ты что на меня косишься? Напрасный труд,
слепой  Купидон:  я не могу любить. Прочти-ка этот вызов; обрати внимание на
слог.

Глостер

Будь солнцем буква каждая — не вижу.

Эдгар
(в сторону)

Я не поверил бы, но это правда,
И сердце разрывается мое!

Лиp

Читай!

Глостер

Но чем? Орбитами пустыми?

Лир

Ого!  Вот  как  у нас обстоит дело! Ни глаз во лбу, ни денег в кармане?
Глазам трудно, зато кошельку легко. Однако ты видишь, что творится на свете.

Глостер

Не вижу, но чувствую.

Лир

Что  ты,  с ума сошел? Человек и без глаз может видеть то, что творится
на  свете.  Смотри  ушами:  видишь,  как судья издевается над мелким простым
воришкой?  Дай-ка  я  тебе скажу на ухо: пусть поменяются местами; раз, два,
три, — где теперь судья? Где вор? Видал ты, как дворовый пес лает на нищего?

Глостер

Да, государь.

Лир

И  как  бедняк убегает от него? Вот тебе настоящий образ власти: собака
исполняет служебные обязанности, и надо повиноваться ей.
Палач негодный, придержи-ка руки
Кровавые! За что сечешь ты девку?
Бичуй себя: ты страстно жаждал сам
Творить с ней то, за что ее стегаешь.
Обманщика повесил ростовщик!
Сквозь рубище порок малейший виден;
Парча и мех все спрячут под собой.
Позолоти порок — копье закона
Сломаешь об него; одень в лохмотья —
Пронзит его соломинка пигмея.
Виновных нет! Никто не виноват!
Я оправдаю всех: да, друг, я — властен
Всем рты зажать, кто станет обвинять!
Купи себе стеклянные глаза
И, как политик гнусный, притворяйся,
Что видишь то, чего не видишь. Ну,
Тащи с меня сапог! Покрепче… так!

Эдгар

О, смесь бессмыслицы со здравым смыслом!
В безумье — разум!

Лир

Коль хочешь плакать над моей судьбой,
Возьми мои глаза. Тебя я знаю:
Ты, Глостер, потерпи! Ведь ты же знаешь,
Что с плачем мы являемся на свет;
Едва понюхав воздуха, вопим мы
И плачем. Проповедь скажу я, слушай.

Глостер

О горький, горький день!

Лир

Родясь, мы плачем, что должны играть
В театре глупом… А! Какая шляпа!
Вот — для военной хитрости: взять войлок
И лошадям подковы обернуть…
Попробую! К зятьям моим подкрадусь —
И бей, бей, бей, бей, бей!

Входит Дворянин со слугами.

Дворянин

А, вот он, вот! Держите! — Государь,
Любезнейшая ваша дочь…

Лир

Как? Нет спасенья? Пленник я? Опять я
Посмешище судьбы? Помягче будьте;
Я выкуп дам! Пришлите мне врача,
Я ранен в мозг.

Дворянин

Все будет, государь.

Лир

Без помощи? Один я?
Тут можно в соль сплошную превратиться
И поливать из глаз, как из двух леек,
Дорог осенних пыль!

Дворянин

Мой государь…

Лир

Умру я смело, как лихой жених!
Ну что ж, я буду весел! Я король —
Не знаете вы разве, господа?

Дворянин

Вы — наш король, и все мы — ваши слуги.

Лир

Тогда не все пропало! Коль хотите
Меня поймать — ловите! Ну, ну, ну!

Дворянин

Ужасен вид такой в последнем нищем,
А в короле… нет слов! — Но дочь осталась:
Она спасет природу от проклятья,
Что на нее две старших навлекли.

Эдгаp

Привет вам, сэр!

Дворянин

Привет! Что вам угодно?

Эдгар

Вы не слыхали, сэр, — что, будет битва?

Дворянин

Еще бы; это всем давно известно,
Кто лишь имеет уши.

Эдгар

Но скажите,
Как близко неприятель?

Дворянин

Он близко и спешит сюда; по слухам,
Ждут каждый час его.

Эдгар

Благодарю вас.

Дворянин

Хоть королева задержалась здесь,
Но войско вышло.

Эдгар

Сэр, благодарю вас!

Уходит Дворянин.

Глостер

Благие боги! Жизнь мою возьмите,
Чтоб снова враг не соблазнил окончить
Ее без вашей воли!

Эдгар

Вот молитва
Прекрасная, отец.

Глостер

Кто ж вы, мой друг?

Эдгар

Бедняк, к судьбы ударам уж привыкший,
Наученный нуждой, знакомый с горем
И жалости доступный. Дайте руку —
Я вам найду приют.

Глостер

Благодарю.
Пусть милость неба наградит тебя
Сторицей!

Входит Освальд.

Освальд

Славно! Ждет меня награда!
Безглазная башка, ты создана,
Чтоб я возвысился. — Предатель старый,
Скорей в грехах покайся! Меч уж вынут
Тебя прикончить.

Глостер

Дружеской рукою
Ударь сильнее!

Эдгар становится между ними.

Освальд

Как, крестьянин дерзкий!
Вступаться за изменника открыто?
Прочь! Иль зараза участи его
Тебе грозит. Оставь его ты руку!

Эдгар
(подделываясь под крестьянина)

Нет уж, ваша милость, нипочем я от него не отойду.

Освальд

Прочь, раб, или ты умрешь!

Эдгар

Добрый  господин,  идите своей дорогой, дайте пройти бедным людям. Если
бы  я  хотел  распрощаться  с моей жизнью, я бы успел это сделать две недели
назад.  Ну-ка,  не  троньте  старика,  а не то я попробую, что крепче — ваша
башка или моя дубинка. Это я вам напрямик говорю.

Освальд

Прочь, навозная куча!

Эдгар

Придется  мне  пересчитать  ваши  зубы,  ваша милость, как бы вы там ни
размахивали мечом.

Они дерутся. Освальд падает.

Освальд

Раб, ты убил меня! — Вот кошелек.
Коль хочешь счастья — схорони меня,
А письма, что найдешь при мне, отдай
Эдмунду, графу Глостеру. Он в войске
У англичан. — Не вовремя ты, смерть!
(Умирает.)

Эдгар

Ты мне знаком, подлец низкопоклонный,
Служивший госпожи своей порокам
Как только мог гнуснее.

Глостер

Как! Он умер?

Эдгар

Сядь, отдохни, отец.
Я обыщу его. Быть может, письма
Друзьями будут мне. Он умер. Жалко,
Что не был палачом другой. Посмотрим!..
Не сетуй, мягкий воск.
(Ломает печать.)
Прости, приличье!
Чтоб мысль врагов узнать, мы рвем сердца их;
Простительней — бумагу рвать.
(Читает.)
«Вспомни  наши  взаимные  обеты.  У  тебя  есть  множество возможностей
покончить с ним. Лишь бы было желание, — удобный случай всегда представится.
Все окажется бесполезным, если он вернется победителем. Я окажусь пленницей,
и  его  ложе  будет  моей темницей Освободи меня от духоты ее и в награду за
свои  подвиги  займи  место  моего  мужа.  Твоя  (жена, хотела бы я сказать)
преданная Гонерилья».
Желаний женских область безгранична!
Злоумышлять на доброго супруга!..
В замену — брат мой!.. Здесь, в песке, зарою
Я нечестивого гонца преступных
Развратников. Когда ж приспеет время,
То герцогу, кому грозит убийство,
Я покажу проклятое письмо.
Ему поведать мне судьба велела
Про эту смерть, про это злое дело.

Глостер

Король сошел с ума… Как тверд мой ум,
Что я еще держусь и понимаю
Всю скорбь мою! Мне б лучше помешаться!
Так мысль моя рассталась бы с тоскою,
И в ложных вымыслах моя тоска
Сама б себя забыла.

Издалека доносятся барабаны.

Эдгар

Дайте руку.
Вдали я слышу барабанный бой.
Идем, отец; тебя сведу я к другу.

Уходят.

СЦЕНА 7

Шатер во французском лагере.
Лиp спит на постели; около него Лекарь, Дворянин и слуги.
Тихая музыка.
Входят Корделия и Кент.

Корделия

О добрый Кент, чем в жизни я смогу
Вознаградить тебя? Не хватит жизни,
Не хватит средств моих.

Кент

Слова такие — высшая награда.
Все, что сказал я, — истинная правда,
Не больше и не меньше.

Коpделия

Приоденься.
Твоя одежда — память дней печали.
Прошу, смени ее.

Кент

Простите мне;
Открыв себя, испорчу весь мой план.
Прошу, и вы меня не узнавайте,
Пока придет пора.

Корделия

Пусть будет так,
Мой добрый лорд.
(Лекарю.)
Скажите, что король?

Лекарь

Он спит еще.

Корделия

О небеса, пошлите
Его великой ране исцеленье!
Настройте вы расстроенные чувства
Отца, что стал ребенком!

Лекарь

Разрешите
Нам разбудить его? Он долго спал.

Корделия

Все делайте, как вам велит наука.
Все в вашей воле. Он уже одет?

Дворянин

Да, он так крепко спал, что мы во сне
Его переодели.

Лекарь

Вы будьте здесь, когда его разбудят.
Он будет тих, наверно.

Корделия

Хорошо.

Лекарь

Прошу, приблизьтесь. — Вы играйте громче!

Корделия

Отец мой милый! Пусть тебе здоровье
Вернут уста мои и поцелуем
Излечат зло, что сестры нанесли
Твоим сединам!

Кент

Милая принцесса!

Корделия

Будь он чужой вам, все ж седины эти
Взывали б к жалости! Такому ль старцу
Бороться с беспощадным ураганом,
Внимать раскатам смертоносным грома
В сверканье страшном змеевидных молний?
Ему ль нести (о бедный часовой!)
Ночной дозор в таком неплотном шлеме?
Да я собаку моего врага,
Кусавшую меня, и ту пустила б
В такую ночь к огню! А ты, отец мой,
Ютиться должен был в гнилой соломе
Со свиньями, с бродягами! О горе!
Да, чудо, что и жизнь его с рассудком
Не отлетела вместе. — Он проснулся!
Заговорите с ним.

Лекарь

Нет, лучше вы.

Корделия

Как чувствует себя мой повелитель?
Здоров ли государь?

Лир

Зачем тебя из гроба вынимают?
Ты — светлая, блаженная душа,
Я ж к огненному колесу прикован,
И на него мои стекают слезы
Расплавленным свинцом.

Корделия

Мой государь,
Меня вы узнаете?

Лир

Да, я знаю:
Ты светлый дух. Когда ж ты умерла?

Корделия

О, все еще он бредит!

Лекарь

Он лишь едва проснулся. Погодите.

Лир

Где был я? Где я? Это свет дневной?..
Как я обижен! С жалости б я умер,
Таким другого видя. Что сказать мне?
Мои ли это руки? Ну, посмотрим…
Булавка колет. Если б только знать мне,
Кто я такой?

Корделия

Взгляните на меня
И дайте мне свое благословенье.
О нет, не становитесь на колени!

Лир

Прошу, не насмехайтесь надо мной:
Я только старый, глупый человек.
Мне восемьдесят лет,
Не больше и не меньше; я по правде
Боюсь, что не совсем в своем уме. —
Как будто вас я знаю… и его…
Но сомневаюсь: не могу понять я,
Где я. И вот, никак я не припомню
Одежды этой; и не знаю, где я
Спал эту ночь. Не смейтесь надо мной,
Но кажется, как будто эта леди —
Дитя мое, Корделия.

Корделия

Да, да!

Лир

И слезы влажны? Да! Прошу, не плачь.
Дай яду, если есть: его я выпью.
Меня любить не можешь ты. Обижен
Твоими сестрами я без причины,
Но у тебя причина есть.

Корделия

Нет! Нет!

Лир

Где я? Во Франции?

Кент

В своей державе,
Мой государь.

Лир

Обманывать не надо.

Лекарь

Утешьтесь, королева: злой припадок,
Как видите, прошел; но все ж опасно
Напоминать ему о прошлых бедах.
Его бы увести и не тревожить,
Пока он не придет в себя.

Корделия

Со мною
Угодно ль вам пойти, мой государь?

Лир

Должна со мною ты иметь терпенье.
Прошу: забудь, прости. Я стар и глуп.

Уходят все, кроме Кента и Дворянина.

Дворянин

Подтверждается ли слух об убийстве герцога Корнуола, сэр?

Кент

Безусловно, сэр.

Дворянин

Кто же стал во главе его войска?

Кент

По слухам, побочный сын Глостера.

Дворянин

Говорят,  что  изгнанный  сын  его  Эдгар находится в Германии вместе с
графом Кентом.

Кент

Слухи  идут  разные.  Но  пора  подумать  о  себе:  войска герцогов уже
подходят.

Дворянин

Сражение обещает быть кровавым. Прощайте, сэр. (Уходит.)

Кент

Уж цель близка. Беда иль счастье ждет?
Все разрешит сражения исход.
(Уходит.)

АКТ ПЯТЫЙ

СЦЕНА 1

Британский лагерь близ Довера.
Входят с барабанами и знаменами Эдмунд, Регана, дворяне
и солдаты.

Эдмунд
(одному из дворян)

Спросите герцога: остался в силе
Его последний план иль изменился?
Он полон колебаний и сомнений.
Пусть даст нам окончательный ответ.

Уходит Дворянин.

Pегана

С послом сестры случилось что-нибудь.

Эдмунд

Боюсь, что это так.

Pегана

Ну, милый Глостер,
Вы знаете, как к вам я благосклонна, —
Скажите ж мне, — но искренно, правдиво, —
Вы любите сестру?

Эдмунд

Я чту ее.

Pегана

И не вступали вы на путь запретный
К владеньям зятя?

Эдмунд

В заблужденье вы.

Pегана

Мне кажется, вы с нею так сошлись
И сблизились, что вы — ее всецело.

Эдмунд

Клянусь вам честью — нет!

Pегана

Я не стерпела б этого, мой Глостер!..
Не будьте близки с ней.

Эдмунд

Нет, нет, не бойтесь.
Но вот она с супругом.

Входят с барабанами и знаменами Альбани, Гонерилья
и солдаты.

Гонерилья
(в сторону)

Скорей готова битву проиграть я,
Чем дать сестре нас разлучить.

Альбани

Приветствую любезную сестру!
(Эдмунду.)
Я слышал, сэр, у дочери король;
С ним многие, кто недоволен нашим
Правленьем строгим. Там, где правды нет,
Во мне нет смелости. Нам неприятно
Вторжение французов в государство,
А не поддержка королю и всем,
Чьи жалобы, боюсь я, справедливы.

Эдмунд

Как благородно!

Pегана

Что за рассужденья!

Гонеpилья

Идите заодно против врага.
Семейные и личные раздоры
Здесь ни при чем.

Альбани

Так созовем совет
Старейших в войске и решим, что делать.

Эдмунд

Немедля я приду в палатку к вам.

Pегана

Сестра, ты с нами?

Гонеpилья

Нет.

Pегана

Приличней будет так: идем, прошу.

Гонерилья
(в сторону)

Ого! Понятно все!
(Громко.)
Идем, сестра!

Входит Эдгар, переодетый крестьянином.

Эдгаp

Коль смеет герцога бедняк тревожить,
Два слова!

Альбани
(остальным)

Я сейчас приду. — Что скажешь?

Уходят все, кроме Альбани и Эдгара.

Эдгар

Вот вам письмо: прочтите перед битвой.
Коль победите, пусть труба зовет
Подателя! Как я ни жалок с виду,
Найду бойца, который подтвердит
Все, что в письме. Коль суждено вам пасть,
Тогда для вас пройдут дела земные
И козни все. Пошли судьба вам счастье!

Альбани

Постой, дай мне прочесть.

Эдгар

Нельзя мне медлить.
Наступит час — по вызову герольда
Я снова появлюсь!
(Уходит.)

Альбани

Ну что ж, прощай. Письмо твое прочту.

Входит Эдмунд.

Эдмунд

Враги в виду. Пора стянуть войска.
Вот сведенья об их числе и силах,
Добытые разведкой. Но поспешность —
Ваш долг!

Альбани

Мы будем вовремя готовы.
(Уходит.)

Эдмунд

Обеим сестрам клялся я в любви.
Они друг друга ненавидят, точно
Ужаленный — змею. Какую ж взять?
Одну? Обеих? Ни одной? Нет счастья,
Коль будут обе живы. Взять вдову —
Взбешу и разъярю я Гонерилью;
А с нею — как мне выиграть игру
При жизни мужа? Но сейчас он нужен
Для предстоящей битвы. Ну, а там…
Пусть та, кому стоит он на дороге,
Его и уберет. Решил щадить он —
Коль победит — Корделию и Лира.
Не быть тому! В моем же положенье
Важны дела, совсем не рассужденья.
(Уходит.)

СЦЕНА 2

Поле между двумя лагерями.
Проходят по сцене с барабанами и знаменами Лир, Корделия
и их войско.
Входят Эдгар и Глостер.

Эдгар

Сюда, отец. Присядь под кров ветвей
И помолись ты о победе правых;
А если я живым к тебе вернусь,
То помогу тебе.

Глостер

Спаси вас небо!

Уходит Эдгар.
Шум битвы, затем отбой.
Входит Эдгар.

Эдгар

Бежим, старик! Дай руку мне скорее!
Король разбит; и он и дочь в плену.
Дай руку мне, бежим!

Глостер

К чему бежать? И здесь могу я сгнить.

Эдгар

Опять дурные мысли! Но должны мы
Смерть принимать в свой час, как и рожденье.
На все — свой срок. Ну что ж, идем!

Глостер

Ты прав.

Уходят.

СЦЕНА 3

Британский лагерь близ Довера.
Входят: как победитель, с барабанами и знаменами, Эдмунд;
затем Лир и Корделия, которых ведут как пленников;
Офицер, солдаты и прочие.

Эдмунд

Возьмите их! Держать под строгой стражей
До объявленья высочайшей воли
Их судей.

Корделия
(Лиру)

Мы не первые с тобой,
Стремясь к добру, наказаны судьбой.
Из-за тебя скорблю, король несчастный;
А мне не страшен гнев судьбы ужасный.
Не повидать ли нам моих сестер?

Лир

Нет, нет, нет, нет! Пойдем с тобой в тюрьму.
Там будем петь вдвоем, как птицы в клетке.
Попросишь у меня благословенья —
Молить прощенья на коленях стану.
Так будем жить, молиться, песни петь
И сказки говорить; смеяться, глядя
На ярких мотыльков; и у бродяг
Разузнавать о новостях придворных —
Кто в милости, кто нет, что с кем случилось;
Судить о тайной сущности вещей,
Как божьи соглядатаи… И так
В стенах темницы переждем мы распри
И ссоры власть имущих, что подобны
Приливам и отливам.

Эдмунд

Взять обоих!

Лир

Корделия, подобным жертвам боги
Возносят сами фимиам. Мы вместе!
Чтоб разлучить нас, им пришлось бы с неба
Пылающую головню достать
И, как лисиц, нас выкурить. Не плачь!
Чума сожрет их с мясом, с кожей прежде,
Чем нас они заставят плакать. Раньше
Они подохнут. Ну, идем!

Стража уводит Лира и Корделию.

Эдмунд
(Офицеру)

Послушай…
(Дает ему бумагу.)
Возьми записку и ступай за ними.
Тебя повысил в чине я; исполни,
Что здесь написано, — и путь откроешь
Ты к почестям себе. Мы таковы,
Каков наш век. Мечу не подобает
Мягкосердечье. Важность порученья
Не терпит лишних слов. Скажи: «согласен», —
Не то ищи другой судьбы.

Офицеp

Согласен.

Эдмунд

Ступай и помни: будешь счастлив, если
Все выполнишь. Не медли. Слышишь? Сделай
Все, как я написал.

Офицер

Возы возить да есть овес не мог бы;
Что в силах человека — все исполню.
(Уходит.)

Трубы.
Входят Альбани, Гонерилья, Регана, другой
Офицер и солдаты.

Альбани

Сэр, вы сегодня выказали доблесть,
Да и судьба была к вам благосклонна:
Враги у вас в руках. Повелеваем
Нам выдать пленных; мы поступим с ними,
Как требуют равно и их права
И наша безопасность.

Эдмунд

Я счел нужным
Подвергнуть заключенью короля.
Старик злосчастный заключен под стражу;
В его годах и титуле есть чары:
Они привлечь сердца народа могут
И наши копья обратить на нас же,
Начальников. И королева с ним
По этим же соображеньям; оба
Явиться могут завтра или позже
На суд ваш. А сейчас нас заливают
И пот и кровь… Друг тщетно ищет друга,
И самым славным битвам шлют проклятья
Те, кто их ужас помнит.
Сейчас судить Корделию и Лира —
Нам неуместно.

Альбани

Сэр, прошу прощенья,
Вы только воин, подчиненный нам,
Не брат наш.

Pегана

Мы его считаем братом.
Спросить у нас вам следовало раньше,
Чем говорить. Он наши вел войска,
Он замещал мой сан, мою особу;
Ему дает такая близость право
Назваться вашим братом.

Гонерилья

Не так пылко!
Он сам себя возвысил много больше,
Чем милости твои!

Pегана

Моею властью,
Мной облечен, он равен самым высшим!

Альбани

Так было б, если б он на вас женился.

Pегана

Не стала б шутка правдой!

Гонерилья

Полно, полно!
Не верь своим глазам: они косят.

Pегана

Миледи, дурно мне, — не то бы я
Сумела вам ответить. — Полководец!
Бери мои войска, владенья, пленных —
Владей и всем и мной! Сдается крепость:
При всех тебя я признаю супругом
И властелином.

Гонеpилья

Завладеть им хочешь?

Альбани

Согласие не от тебя зависит.

Эдмунд

И не от вас.

Альбани

Ошибся, полукровка!

Pегана
(Эдмунду)

Бей в барабан! Провозгласи свой титул!

Альбани

Стой! Выслушай! Эдмунд, ты арестован
Как государственный изменник. Также
(указывая на Гонерилью)
И эта золоченая змея. —
А ваши притязания, сестрица,
Я отвожу, заботясь о жене:
Она сговорена уж с этим лордом.
Я, муж, помолвку вашу воспрещаю.
Хотите замуж — мне любовь дарите;
Моя жена просватана.

Гонеpилья

Фиглярство!

Альбани

Эдмунд, меч при тебе. Пускай трубят!
Когда никто на бой с тобой не выйдет,
Чтоб доказать, что ты изменник низкий, —
Вот вызов мой!
(Бросает перчатку.)
И, не вкусивши хлеба,
Я докажу, что ты таков, каким
Тебя назвал я!

Регана

О, мне дурно, дурно!

Гонерилья
(в сторону)

Иначе я не стала б верить в яд.

Эдмунд
(бросая перчатку)

Вот мой залог, и кто бы ни дерзнул
Назвать меня изменником — умрет он!
Трубите в трубы! Кто посмеет выйти,
С ним, с вами, с кем угодно буду биться
За честь мою и верность!

Альбани

Герольда! Эй!

Эдмунд

Герольда, эй, герольда!

Альбани

Но ты на одного себя надейся:
Войска я созывал — своей же властью
И распустил.

Pегана

Мне хуже! Боль все хуже!

Альбани

Ей дурно! Отвести ее в палатку.

Pегану уводят.
Входит Герольд.

Сюда, герольд! Пускай трубит труба.
Читай вот это.

Офицер

Трубите!

Трубы.

Герольд
(читает)

«Если  кто-либо  из  рыцарей  или знатных людей, находящихся в войсках,
желает  доказать  Эдмунду, называющему себя графом Глостером, что он великий
изменник,  пусть  явится  после  третьего  зова  трубы.  Противник готов его
встретить».

Эдмунд

Труби!

Трубят в первый раз.

Герольд

Еще!

Трубят во второй раз.

Еще!

Трубят в третий раз.
За сценой отвечает труба.
Входит Эдгар, вооруженный; перед ним идет Трубач.

Альбани

Спроси, что хочет он, зачем явился
На зов трубы?

Герольд

Кто ты? Как имя? Званье?
И почему ты принимаешь вызов?

Эдгар

Узнайте все: мое погибло имя —
Проедено, изглодано изменой;
Но благороден я, как тот противник,
С кем биться вышел я.

Альбани

Кто твой противник?

Эдгар

Эдмунд, так называемый граф Глостер.

Эдмунд

Вот я. Что скажешь?

Эдгар

Вынимай же меч:
Коль истинную честь я оскорблю,
Твоя рука отметит. Мой меч готов.
Дают мне право рыцарское званье
И честь моя здесь громко заявить,
Что, несмотря на силу, юность, титул,
Победный меч и первые удачи,
И мужество, и доблесть, ты — изменник!
Ты изменил богам, отцу и брату
И против герцога злоумышлял;
Весь, от макушки до подошвы ног,
До праха под ногами, ты — предатель,
Как жаба в пятнах. Станешь отрицать —
Мой меч, моя рука, моя отвага
Готовы подтвердить мои слова:
Ты лжешь!

Эдмунд

Хоть должен бы твое спросить я имя,
Но видом ты и мужествен и горд,
В твоих речах заметно воспитанье.
Отсрочку, что по рыцарским законам
Дается мне, с презреньем отвергаю.
Тебе я возвращаю обвиненье,
Чтоб адской ложью в сердце поразить:
Меня она коснулась, не поранив.
Но меч мой у тебя в груди найдет
Навеки место ей! — Трубите, трубы!

Трубы.
Они сражаются. Эдмунд падает.

Альбани

Не добивай!

Гонерилья

Мой Глостер, тут обман:
Ты вовсе не обязан был сражаться
С врагом безвестным. Ты не побежден —
Обманут низко ты.

Альбани

Зажмите рот,
Не то заткну его бумагой этой!
(Эдгару.)
Стой!
(Эдмунду.)
Ты, злодей! Читай свою же подлость!
(Гонерилье.)
Не рвите! Видно, вам письмо знакомо?

Гонерилья

А хоть бы так! Я властвую, не ты.
Кому меня судить?

Альбани

Чудовищно! Так ты письмо узнала?

Гонерилья

Не спрашивай меня про то, что знаю.
(Уходит.)

Альбани
(Офицеру)

Следи за ней: она себя не помнит.

Уходит Офицер.

Эдмунд

В чем вы меня вините — все свершил я.
И много больше. Время все откроет.
Всему конец, и мне! — Но кто же ты,
Мой победитель? Если благороден —
Тебя прощаю я.

Эдгар

За милость — милость!
Эдмунд, по крови я тебя не ниже,
А если выше — тем преступней ты!
Твой брат Эдгар я. Боги справедливы:
Они из грешных радостей порока
Для нас орудья пытки создают.
За темное рождение твое
Глаза отец твой отдал.

Эдмунд

Да, ты прав.
Круг колесо свершило: я повержен.

Альбани

Уже твоя осанка говорила
О благородстве! Дай тебя обнять.
Не знать мне счастья, если не любил я
Тебя и твоего отца.

Эдгар

Я знаю.

Альбани

Но где ж скрывался ты?
Как ты узнал про бедствия отца?

Эдгар

Деля их с ним. Все расскажу вам вкратце;
Когда ж окончу, пусть порвется сердце!
Услышав о кровавом приговоре,
Чтоб спастись (о сладость нашей жизни!
Мы умирать готовы ежечасно,
Чтоб раз не умереть!), решил я скрыться
Под рубищем таким, что и собаки
Гнушались мной. Тут встретил я отца;
Из двух орбит кровавых два алмаза
Он потерял… Я стал его вожатым;
Сбирал ему гроши; спас от безумья.
Но — горе! — не посмел ему открыться.
Лишь полчаса назад, вооружаясь,
В победе, хоть и жданной, не уверен,
Я попросил его благословенья
И все открыл. Надорванное сердце
Не вынесло, увы, такой борьбы
Меж радостью и горем и разбилось
С улыбкой.

Эдмунд

Ты сумел меня растрогать,
И, может быть, к добру. Но продолжай:
Еще сказать ты что-то хочешь, вижу.

Альбани

Когда еще, еще грустней, — не надо!
И так готов слезами изойти я,
Тебе внимая.

Эдгар

Да! И это много
Для тех, кто скорбь не любит. Но рассказ мой
Все прежнее превысит и умножит,
Границы перейдя.
Когда рыдал я над моим отцом,
Явился человек. Меня встречал
Он раньше нищим, избегал с презреньем;
Но тут, узнав, кто я, в объятьях крепко
Меня он сжал и, возопив так страшно,
Что небо сотряслось, упал на труп.
Потом рассказ плачевнейший мне начал
О Лире, о себе… По мере слов
Все возрастало горе; струны жизни
В нем стали рваться. Тут труба запела, —
Его без чувств оставил я.

Альбани

Кто ж был он?

Эдгар

Кент, сэр, изгнанник Кент; переодетый,
Пошел за королем, ему враждебным,
И так служил, как раб служить не стал бы.

Вбегает Дворянин с окровавленным ножом в руке.

Дворянин

На помощь! Помогите!

Эдгар

Чем помочь!

Альбани

Скажи скорей!

Эдгар

Откуда нож в крови?

Дворянин

Дымится кровью он! Из сердца вырван!
Она мертва!

Альбани

Кто умер, говори же!

Дворянин

Супруга ваша, сэр, супруга ваша!
И отравила перед тем сестру:
Сама созналась в этом перед смертью.

Эдмунд

С обеими помолвлен я, и свадьбу
Все трое мы отпразднуем?

Эдгар

Вот Кент.

Альбани

Несите их сюда — живых иль мертвых.

Уходит Дворянин.

В нас суд небес лишь трепет вызывает,
Не состраданье.

Входит Кент.

А, так это Кент?
Сейчас его приветствовать не можем,
Как требует приличье.

Кент

Я пришел,
Чтоб королю сказать — спокойной ночи.
Он здесь?

Альбани

О, мы важнейшее забыли!
Эдмунд, но где ж король и дочь его?

Вносят тела Реганы и Гонерильи.

Взгляни на это, Кент!

Кент

Что вижу я!

Эдмунд

Да, был Эдмунд любим!
Из-за меня сестра сестру сгубила,
Потом покончила с собой.

Альбани

Да, это так. Закройте лица им.

Эдмунд

Уходит жизнь. Хочу добро я сделать,
Своей природе вопреки. Пошлите
Скорей, скорей в тюрьму! Я дал приказ
Корделию и Лира умертвить.
Не медлите!

Альбани

Бегите! О, бегите!

Эдгар
(к Альбани)

К кому бежать?
(Эдмунду.)
Кому приказ ты отдал?
Пошли отмены знак.

Эдмунд

Ты прав. Возьми мой меч,
Дай офицеру.

Альбани

Ах, спеши, лети!

Эдгар убегает.

Эдмунд

Я и твоя жена ему велели
Корделию повесить там, в тюрьме,
Сказав, что от отчаянья она
Покончила с собой.

Альбани

Храни ее, о небо! Взять его!

Эдмунда уносят.

Входят Лир с мертвой Корделией на руках, Эдгар,
Офицер и другие.

Лир

О, войте, войте! Вы из камня, люди!
Имей я столько глаз и языков —
Небесный свод бы треснул! Бездыханна!
Я отличу, где смерть, где жизнь: она
Мертвей земли! Вы зеркало мне дайте,
И если затуманится стекло —
Она жива.

Кент

Уж не конец ли мира?

Эдгар

Его прообраз!

Альбани

Гибель! Разрушенье!

Лир

Она жива! Перо зашевелилось!
О, если так — искуплены все муки,
Что вынес я!

Кент
(на коленях)

Мой бедный господин…

Лир

Прочь отойди!

Эдгар

Ведь это Кент, ваш друг!

Лир

Чума на вас! Изменники! Убийцы!
Я б мог ее спасти… и вот — мертва!
Корделия, Корделия, помедли!
А! Что? Что ты сказала? — У нее
Всегда был тихий, нежный, милый голос —
Большая прелесть в женщине. Убил я
Раба, который вешал дочь мою.

Офицер

Да! Он его убил.

Лир

Убил, не правда ль?
Да! Были дни, когда мой острый меч
Заставил бы их поплясать. Но стар я
И от страданий ослабел. — Кто вы?
Я плохо видеть стал, а то узнал бы.

Кент

Будь двое лишь, кого судьба любила
И вместе ненавидела, — то вот
Один из них.

Лир

Здесь так темно. Как будто Кент?

Кент

Он самый,
Ваш верный Кент. А где слуга ваш Кай?

Лир

А, славный малый был, скажу я вам:
Бил, не боясь. Он умер и гниет.

Кент

Нет, государь, ведь это я был, я!

Лир

Мы это разберем.

Кент

С начала ваших бед я шел за вами
По скорбному пути.

Лир

Тебе я рад.

Кент

Никто другой. Все — грусть, и мрак, и смерть!
Две ваших старших дочери погибли
Ужасной смертью.

Лир

Кажется, что так.

Альбани

Не знает он, что говорит. Напрасно
Мы обращаемся к нему.

Эдгар

Бесцельно.

Входит Офицер.

Офицер

Эдмунд скончался!

Альбани

Что нам до него? —
Друзья и лорды! Вот что мы решили:
Все, чем страдальцу мы помочь могли бы,
Испробуем. А сами отдаем,
Пока живет великий этот старец,
Всю власть ему.
(Эдгару и Кенту.)
Вам все права вернем
С избытком и почетом — по заслугам.
Друзья вкусят награду за добро,
Враги же — чашу горя. — О, смотрите!

Лир

Повешена бедняжка…* Нет, нет жизни!
Зачем живут собаки, лошадь, крыса —
В тебе ж дыханья нет? Ты не вернешься!..
Никогда, никогда, никогда! —
Прошу тут расстегнуть… Благодарю.
Вы видите? Взгляните на нее;
Смотрите же… ее уста… Смотрите…
Смотрите ж…
(Умирает.)

Эдгар

Государь! — Он чувств лишился.

Кент

О сердце, разорвись же!

Эдгар

Государь!

Кент

Не мучай дух его. Дай отойти
Ему ты с миром! Только враг захочет
Ему продолжить пытку жизни.

Эдгар

Умер!

Кент

Да, чудо, что так долго выносил он.
Жизнь эта призрачной была.

Альбани

Возьмите мертвых! Нам же надо думать
Об общих горестях!
(Эдгару и Кенту.)
Теперь, друзья
Моей души, правленье вы возьмите
И раны государству залечите.

Кент

Нет! В дальний путь я скоро ухожу:
Король зовет — ему не откажу.

Эдгар

Предайтесь скорби, с чувствами не споря.
Всех больше старец видел в жизни горя.
Нам, младшим, не придется, может быть,
Ни столько видеть, — ни так долго жить.

Уходят все под звуки похоронного марша.

Гамлет — Михаил Лозинский

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Клавдий, король Датский.
Гамлет, сын покойного и племянник царствующего короля.
Фортинбрас, принц Норвежский.
Полоний, ближний вельможа.
Горацио, друг Гамлета.
Лаэрт, сын Полония.

Вольтиманд |
Корнелий |
Розенкранц |
Гильденстерн } придворные.
Озрик |
Первый дворянин |
Второй дворянин |

Священник.

Марцелл | } офицеры
Бернардо |

Франсиско, солдат.
Рейнальдо, слуга Полония.
Актеры.
Два могильщика.
Капитан.
Английские послы.
Гертруда, королева Датская, мать Гамлета.
Офелия, дочь Полония.
Призрак отца Гамлета.

Вельможи, дамы, офицеры, солдаты, моряки, гонцы и другие слуги.

Место действия — Эльсинор.

АКТ I

СЦЕНА 1

Эльсинор. Площадка перед замком.
Франсиско на страже. Входит Бернардо,

Бернардо

Кто здесь?

Франсиско

Нет, сам ответь мне; стой и объявись.

Бернардо

Король да здравствует!

Франсиско

Бернардо?

Бернардо

Он.

Франсиско

Вы в самое пожаловали время.

Бернардо

Двенадцать бьет; иди ложись. — Франсиско.

Франсиско

Спасибо, что сменили; холод резкий,
И мне не по себе.

Бернардо

Все было тихо?

Франсиско

Мышь не шевельнулась.

Бернардо

Ну, доброй ночи.
И если встретишь остальных — Марцелла
Или Горацио, — поторопи их.

Франсиско

Я их как будто слышу. — Стой! Кто тут?

Входят Горацио и Марцелл.

Горацио

Друзья стране.

Марцелл

И люди датской службы.

Франсиско

Покойной ночи.

Марцелл

С богом, честный воин;
А кто сменил тебя?

Франсиско

Пришел Бернардо.
Покойной ночи.
(Уходит.)

Марцелл

Эй! Бернардо!

Бернардо

Что,
Горацио с тобой?

Горацио

Кусок его.

Бернардо

Привет, Горацио; Марцелл, привет,

Марцелл

Ну что, опять сегодня появлялось?

Бернардо

Я ничего не видел.

Марцелл

Горацио считает это нашей
Фантазией, и в жуткое виденье,
Представшее нам дважды, он не верит;
Поэтому его я пригласил
Посторожить мгновенья этой ночи,
И, если призрак явится опять,
Пусть взглянет сам и пусть его окликнет.

Горацио

Чушь, чушь, не явится.

Бернардо

Давайте сядем
И двинем вновь на штурм твоих ушей,
Для вашего рассказа неприступных,
Все, что мы видели.

Горацио

Ну хорошо,
Присядем и послушаем Бернардо.

Бернардо

Минувшей ночью,
Когда вон та звезда, левей Полярной,
Пришла светить той области небес,
Где блещет и теперь, Марцелл и я,
Едва пробило час…

Входит Призрак.

Марцелл

Тсс, замолчи; смотри, вот он опять!

Бернардо

Совсем такой, как был король покойный.

Марцелл

Ты книжник; обратись к нему, Горацио.

Бернардо

Похож на короля? Взгляни, Горацио.

Горацио

Да; я пронизан страхом и смущеньем.

Бернардо

Он ждет вопроса.

Марцелл

Спрашивай, Горацио.

Горацио

Кто ты, что посягнул на этот час
И этот бранный и прекрасный облик,
В котором мертвый повелитель датчан
Ступал когда-то? Заклинаю, молви!

Марцелл

Он оскорблен.

Бернардо

Смотри, шагает прочь!

Горацио

Стой! Молви, молви! Заклинаю, молви!

Призрак уходит.

Марцелл

Ушел — и не ответил.

Бернардо

Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен?
Пожалуй, это не одна фантазия?
Что скажешь ты?

Горацио

Клянусь вам богом, я бы не поверил,
Когда бы не бесспорная порука
Моих же глаз.

Марцелл

Похож на короля?

Горацио

Как ты сам на себя.
Такой же самый был на нем доспех,
Когда с кичливым бился он Норвежцем;
Вот так он хмурился, когда на льду
В свирепой схватке разгромил поляков.
Как странно!

Марцелл

И так он дважды в этот мертвый час
Прошел при нашей страже грозным шагом.

Горацио

Что в точности подумать, я не знаю;
Но вообще я в этом вижу знак
Каких-то странных смут для государства.

Марцелл

Не сесть ли нам? И пусть, кто знает, скажет,
К чему вот эти строгие дозоры
Всеночно трудят подданных страны?
К чему литье всех этих медных пушек
И эта скупка боевых припасов,
Вербовка плотников, чей тяжкий труд
Не различает праздников от будней?
В чем тайный смысл такой горячей спешки,
Что стала ночь сотрудницею дня?
Кто объяснит мне?

Горацио

Я; по крайней мере
Есть слух такой. Покойный наш король,
Чей образ нам сейчас являлся, был,
Вы знаете, норвежским Фортинбрасом,
Подвигнутым ревнивою гордыней,
На поле вызван; и наш храбрый Гамлет —
Таким он слыл во всем известном мире —
Убил его; а тот по договору,
Скрепленному по чести и законам,
Лишался вместе с жизнью всех земель,
Ему подвластных, в пользу короля;
Взамен чего покойный наш король
Ручался равной долей, каковая
Переходила в руки Фортинбраса,
Будь победитель он; как и его
По силе заключенного условья
Досталась Гамлету. И вот, незрелой
Кипя отвагой, младший Фортинбрас
Набрал себе с норвежских побережий
Ватагу беззаконных удальцов
За корм и харч для некоего дела,
Где нужен зуб; и то не что иное —
Так понято и нашею державой, —
Как отобрать с оружием в руках,
Путем насилья сказанные земли,
Отцом его утраченные; вот
Чем вызваны приготовленья наши
И эта наша стража, вот причина
И торопи и шума в государстве.

Бернардо

Я думаю, что так оно и есть.
Вот почему и этот вещий призрак
В доспехах бродит, схожий с королем,
Который подал повод к этим войнам.

Горацио

Соринка, чтоб затмился глаз рассудка.
В высоком Риме, городе побед,
В дни перед тем, как пал могучий Юлий,
Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц
Визжали и гнусили мертвецы;
Кровавый дождь, косматые светила,
Смущенья в солнце; влажная звезда,
В чьей области Нептунова держава,
Болела тьмой, почти как в судный день;
Такие же предвестья злых событий,
Спешащие гонцами пред судьбой
И возвещающие о грядущем,
Явили вместе небо и земля
И нашим соплеменникам и странам.

Призрак возвращается.

Но тише, видите? Вот он опять!
Иду, я порчи не боюсь. — Стой, призрак!
Когда владеешь звуком ты иль речью,
Молви мне!
Когда могу я что-нибудь свершить
Тебе в угоду и себе на славу,
Молви мне!
Когда тебе открыт удел отчизны,
Предвиденьем, быть может, отвратимый,
О, молви!
Или когда при жизни ты зарыл
Награбленные клады, по которым
Вы, духи, в смерти, говорят, томитесь,

Поет петух.

То молви; стой и молви! — Задержи
Его, Марцелл.

Марцелл

Ударить протазаном?

Горацио

Да, если двинется.

Бернардо

Он здесь!

Горацио

Он здесь!

Призрак уходит.

Марцелл

Ушел!
Напрасно мы, раз он так величав,
Ему являем видимость насилья;
Ведь он для нас неуязвим, как воздух,
И этот жалкий натиск — лишь обида.

Бернардо

Он бы ответил, да запел петух.

Горацио

И вздрогнул он, как некто виноватый
При грозном оклике. Я слышал, будто
Петух, трубач зари, своей высокой
И звонкой глоткой будит ото сна
Дневного бога, и при этом зове,
Будь то в воде, в огне, в земле иль в ветре,
Блуждающий на воле дух спешит
В свои пределы; то, что это правда,
Нам настоящий случай доказал.

Марцелл

Он стал незрим при петушином крике.
Есть слух, что каждый год близ той поры,
Когда родился на земле спаситель,
Певец зари не молкнет до утра;
Тогда не смеют шелохнуться духи,
Целебны ночи, не разят планеты,
Безвредны феи, ведьмы не чаруют, —
Так благостно и свято это время.

Горацио

Я это слышал и отчасти верю.
Но вот и утро, рыжий плащ накинув,
Ступает по росе восточных гор.
Прервемте стражу; и, я так бы думал,
То, что мы ночью видели, не скроем
От молодого Гамлета; клянусь,
Что дух, немой для нас, ему ответит.
Согласны вы, чтоб мы ему сказали,
Как это нам велят любовь и долг?

Марцелл

Да, я прошу; и я сегодня знаю,
Где нам его найти всего верней.

Уходят.

СЦЕНА 2

Парадная зала в замке.

Трубы. Входят король, королева, Гамлет, Полоний, Лаэрт, Вольтиманд,
Корнелий, вельможи и слуги.

Король

Смерть нашего возлюбленного брата
Еще свежа, и подобает нам
Несть боль в сердцах и всей державе нашей
Нахмуриться одним челом печали,
Однако разум поборол природу,
И, с мудрой скорбью помня об умершем,
Мы помышляем также о себе.
Поэтому сестру и королеву,
Наследницу воинственной страны,
Мы, как бы с омраченным торжеством —
Одним смеясь, другим кручинясь оком,
Грустя на свадьбе, веселясь над гробом,
Уравновесив радость и унынье, —
В супруги взяли, в этом опираясь
На вашу мудрость, бывшую нам вольной
Пособницей. За все — благодарим.
Теперь другое: юный Фортинбрас,
Ценя нас невысоко или мысля,
Что с той поры, как опочил наш брат,
Пришло в упадок наше королевство,
Вступил в союз с мечтой самолюбивой
И неустанно требует от нас
Возврата тех земель, что в обладанье
Законно принял от его отца
Наш достославный брат. То про него.
Теперь про нас и про собранье наше.
Здесь дело таково: мы просим этим
Письмом Норвежца, дядю Фортинбраса,
Который, немощный, едва ль что слышал
О замыслах племянника, пресечь
Его шаги, затем что и наборы
И все снабженье войск обременяют
Его же подданных; и мы хотим,
Чтоб ты, мой Вольтиманд, и ты, Корнелий,
Свезли посланье старому Норвежцу,
Причем мы вам даем не больше власти
В переговорах с королем, чем здесь
Дозволено статьями. Добрый путь.
Поспешностью отметьте ваше рвенье.

Корнелий и Вольтиманд

Здесь, как во всем, мы явим наше рвенье.

Король

Мы в том не сомневались; добрый путь, —

Вольтиманд и Корнелий уходят.

А ты, Лаэрт, что нам расскажешь ты?
О чем ты нас хотел просить, Лаэрт?
Пред Датчанином голос твой напрасно
Не прозвучит. Что мог бы ты желать,
Чего бы сам тебе не предложил я?
Не так родима сердцу голова,
Не так рука услужлива устам,
Как датский скипетр твоему отцу.
Что б ты хотел, Лаэрт?

Лаэрт

Мой государь,
Дозвольте мне во Францию вернуться;
Хотя оттуда я и прибыл сам
Исполнить долг при вашей коронации,
Но, сознаюсь, теперь мои надежды
И помыслы опять назад стремятся
И ждут, склонясь, от вас соизволенья.

Король

А как отец? Что говорит Полоний?

Полоний

Он долго докучал мне, государь,
Настойчивыми просьбами, пока
Я не скрепил их нехотя согласьем,
Я вас прошу, дозвольте ехать сыну.

Король

Что ж, в добрый час, Лаэрт; твоим будь время
И трать его по мере лучших сил! —
А ты, мой Гамлет, мой племянник милый…

Гамлет
(в сторону)

Племянник — пусть; но уж никак не милый.

Король

Ты все еще окутан прежней тучей?

Гамлет

О нет, мне даже слишком много солнца.

Королева

Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,
Взгляни как друг на датского владыку.
Нельзя же день за днем, потупя взор,
Почившего отца искать во прахе.
То участь всех: все жившее умрет
И сквозь природу в вечность перейдет.

Гамлет

Да, участь всех.

Королева

Так что ж в его судьбе
Столь необычным кажется тебе?

Гамлет

Мне кажется? Нет, есть. Я не хочу
Того, что кажется. Ни плащ мой темный,
Ни эти мрачные одежды, мать,
Ни бурный стон стесненного дыханья,
Нет, ни очей поток многообильный,
Ни горем удрученные черты
И все обличья, виды, знаки скорби
Не выразят меня; в них только то,
Что кажется и может быть игрою;
То, что во мне, правдивей, чем игра;
А это все — наряд и мишура.

Король

Весьма отрадно и похвально, Гамлет,
Что ты отцу печальный платишь долг;
Но и отец твой потерял отца;
Тот — своего; и переживший призван
Сыновней верностью на некий срок
К надгробной скорби; но являть упорство
В строптивом горе будет нечестивым
Упрямством, так не сетует мужчина;
То признак воли, непокорной небу,
Души нестойкой, буйного ума,
Худого и немудрого рассудка.
Ведь если что-нибудь неотвратимо
И потому случается со всеми,
То можно ль этим в хмуром возмущеньи
Тревожить сердце? Это грех пред небом,
Грех пред усопшим, грех пред естеством,
Противный разуму, чье наставленье
Есть смерть отцов, чей вековечный клич
От первого покойника доныне:
«Так должно быть». Тебя мы просим, брось
Бесплодную печаль, о нас помысли
Как об отце; пусть не забудет мир,
Что ты всех ближе к нашему престолу
И я не меньшей щедростью любви,
Чем сына самый нежный из отцов,
Тебя дарю. Что до твоей заботы
Вернуться для ученья в Виттенберг,
Она с желаньем нашим в расхожденьи.
И я прошу тебя, склонись остаться
Здесь, в ласке и утехе наших взоров,
Наш первый друг, наш родич и наш сын.

Королева

Пусть мать тебя не тщетно просит, Гамлет;
Останься здесь, не езди в Виттенберг.

Гамлет

Сударыня, я вам во всем послушен.

Король

Вот любящий и милый нам ответ;
Будь здесь, как мы. — Сударыня, идемте;
В согласьи принца, вольном и радушном, —
Улыбка сердцу; в знак чего сегодня
На всякий ковш, что Датчанин осушит,
Большая пушка грянет в облака,
И гул небес над королевской чашей
Земным громам откликнется, — Идем.

Трубы.
Все, кроме Гамлета, уходят.

Гамлет

О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошел росой!
Иль если бы предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!
Каким докучным, тусклым и ненужным
Мне кажется все, что ни есть на свете!
О, мерзость! Это буйный сад, плодящий
Одно лишь семя; дикое и злое
В нем властвует. До этого дойти!
Два месяца, как умер! Меньше даже.
Такой достойнейший король! Сравнить их
Феб и сатир. Он мать мою так нежил,
Что ветрам неба не дал бы коснуться
Ее лица. О небо и земля!
Мне ль вспоминать? Она к нему тянулась,
Как если б голод только возрастал
От насыщения. А через месяц —
Не думать бы об этом! Бренность, ты
Зовешься: женщина! — и башмаков
Не износив, в которых шла за гробом,
Как Ниобея, вся в слезах, она —
О боже, зверь, лишенный разуменья,
Скучал бы дольше! — замужем за дядей,
Который на отца похож не боле,
Чем я на Геркулеса. Через месяц!
Еще и соль ее бесчестных слез
На покрасневших веках не исчезла,
Как вышла замуж. Гнусная поспешность —
Так броситься на одр кровосмешенья!
Нет и не может в этом быть добра. —
Но смолкни, сердце, скован мой язык!

Входят Горацио, Марцелл и Бернардо

Горацио

Привет вам, принц!

Гамлет

Я очень рад вас видеть, —
Горацио? Или я сам не я.

Горацио

Он самый, принц, и бедный ваш слуга.

Гамлет

Мой добрый друг; пусть то взаимно будет,
Но почему же вы не в Виттенберге? —
Марцелл?

Марцелл

Мой добрый принц…

Гамлет

Я очень рад вас видеть.
(К Бернардо.)
Добрый вечер. —
Так почему же вы не в Виттенберге?

Горацио

По склонности к безделью, добрый принц.

Гамлет

Мне этого и враг ваш не сказал бы,
И слух мой не насилуйте и вы,
Чтоб он поверил вашему извету
На самого себя; вы не бездельник.
Но что у вас за дело в Эльсиноре?
Пока вы здесь, мы вас научим пить.

Горацио

Я плыл на похороны короля.

Гамлет

Прошу тебя, без шуток, друг-студент;
Скорей уже — на свадьбу королевы.

Горацио

Да, принц, она последовала быстро.

Гамлет

Расчет, расчет, приятель! От поминок
Холодное пошло на брачный стол.
О, лучше бы мне встретился в раю
Мой злейший враг, чем этот день, Горацио!
Отец!.. Мне кажется, его я вижу.

Горацио

Где, принц?

Гамлет

В очах моей души, Горацио.

Горацио

Его я помню; истый был король.

Гамлет

Он человек был, человек во всем;
Ему подобных мне уже не встретить.

Горацио

Мой принц, он мне явился нынче ночью.

Гамлет

Явился? Кто?

Горацио

Король, отец ваш.

Гамлет

Мой отец, король?

Горацио

На миг умерьте ваше изумленье
И слушайте, что я вам расскажу,
В свидетели взяв этих офицеров,
Об этом диве.

Гамлет

Ради бога, да.

Горацио

Две ночи кряду эти офицеры,
Бернардо и Марцелл, неся дозор,
В безжизненной пустыне полуночи
Видали вот что. Некто, как отец ваш,
Вооруженный с ног до головы,
Является и величавым шагом
Проходит мимо. Трижды он прошел
Пред их замершим от испуга взором,
На расстоянии жезла; они же,
Почти что в студень обратясь от страха,
Стоят, храня безмолвье. Это мне
Они поведали под страшной тайной.
На третью ночь я с ними был на страже;
И, как они сказали, в тот же час
И в том же виде, подтвердив все точно,
Явилась тень. Я помню короля:
Так схожи две руки.

Гамлет

Где ж это было?

Марцелл

Принц, на площадке, где мы сторожим.

Гамлет

Вы с ним не говорили?

Горацио

Говорил,
Но он не отвечал; хотя однажды
Он поднял голову, и мне казалось,
Как будто он хотел заговорить;
Но в этот самый миг запел петух;
При этом звуке он метнулся быстро
И стал невидим.

Гамлет

Это очень странно.

Горацио

Как то, что я живу, принц, это правда,
И мы считали предписаньем долга
Сказать вам это.

Гамлет

Да-да, конечно, только я смущен.
Сегодня кто на страже? Вы?

Марцелл и Бернардо

Да, принц.

Гамлет

Вооружен, сказали вы?

Марцелл и Бернардо

Да, принц.

Гамлет

От головы до ног?

Марцелл и Бернардо

От пят до темя.

Гамлет

Так вы не видели его лица?

Горацио

Нет, как же, принц; он шел, подняв забрало.

Гамлет

Что, он смотрел угрюмо?

Горацио

В лице была скорей печаль, чем гнев.

Гамлет

И бледен, иль багров?

Горацио

Нет, очень бледен.

Гамлет

И смотрел на вас?

Горацио

Да, пристально.

Гамлет

Жаль, что я не был там.

Горацио

Он ужаснул бы вас.

Гамлет

Весьма возможно. И он долго пробыл?

Горацио

Вы счесть могли бы до ста не спеша.

Марцелл и Бернардо

Нет, дольше, дольше.

Горацио

При мне не дольше.

Гамлет

Борода седая?

Горацио

Такая, как я видел у живого, —
Чернь с серебром.

Гамлет

Сегодня буду с вами;
Быть может, вновь придет он.

Горацио

Я ручаюсь.

Гамлет

И если вновь он примет вид отца,
Я с ним заговорю, хоть ад разверзнись,
Веля, чтоб я умолк. Прошу вас всех —
Как до сих пор об этом вы молчали,
Так вы и впредь храните это в тайне
И, что бы ни было сегодня ночью,
Всему давайте смысл, но не язык;
Я за любовь вам отплачу. Прощайте;
Так я приду в двенадцатом часу
К вам на площадку.

Все

Принц, наш долг примите.

Гамлет

Приму любовь, а вы — мою; прощайте.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Дух Гамлета в оружье! Дело плохо;
Здесь что-то кроется. Скорей бы ночь;
Терпи, душа; изобличится зло,
Хотя б от глаз в подземный мрак ушло.
(Уходит.)

СЦЕНА 3

Комната в доме Полония
Входят Лаэрт и Офелия.

Лаэрт

Мой скарб уже на корабле; простимся;
И если ветер выдастся попутный
И будет случай, то не спи, сестра,
И весть пришли.

Офелия

Ты сомневался в этом?

Лаэрт

А Гамлет и его расположенье —
Так это лишь порыв, лишь прихоть крови,
Цветок фиалки на заре весны,
Поспешный, хрупкий, сладкий, неживучий,
Благоухание одной минуты;
И только.

Офелия

Только и всего?

Лаэрт

Поверь мне;
Природа, зрея, умножает в нас
Не только мощь и статность: с ростом храма
Растет служенье духа и ума.
Сейчас тебя он, может быть, и любит;
Ни скверна, ни лукавство не пятнают
Его благих желаний; но страшись:
Великие в желаниях не властны;
Он в подданстве у своего рожденья;
Он сам себе не режет свой кусок,
Как прочие; от выбора его
Зависят жизнь и здравье всей державы,
И в нем он связан изволеньем тела,
Которому он голова. И если
Тебе он говорит слова любви,
То будь умна и верь им лишь настолько,
Насколько он в своем высоком сане
Их может оправдать; а это будет,
Как общий голос Дании решит.
И взвесь, как умалится честь твоя,
Коль ты поверишь песням обольщенья,
Иль потеряешь сердце, иль откроешь
Свой чистый клад беспутным настояньям.
Страшись, Офелия, страшись, сестра,
И хоронись в тылу своих желаний,
Вдали от стрел и пагубы страстей.
Любая девушка щедра не в меру,
Давая на себя взглянуть луне;
Для клеветы ничто и добродетель;
Червь часто точит первенцев весны,
Пока еще их не раскрылись почки,
И в утро юности, в росистой мгле,
Тлетворные опасны дуновенья.
Будь осторожна; робость — лучший друг;
Враг есть и там, где никого вокруг.

Офелия

Я стражем сердца моего поставлю
Урок твой добрый. Только, милый брат,
Не будь как грешный пастырь, что другим
Указывает к небу путь тернистый,
А сам, беспечный и пустой гуляка,
Идет цветущею тропой утех,
Забыв свои советы.

Лаэрт

О, не бойся.
Но я замешкался; вот и отец.

Входит Полоний.

Вдвойне блажен благословенный дважды;
Мне улыбнулся случай вновь проститься,

Полоний

Ты здесь еще? Стыдись, пора, пора!
У паруса сидит на шее ветер,
И ждут тебя. Ну, будь благословен!
(Кладя руку на голову Лаэрта.)
И в память запиши мои заветы:
Держи подальше мысль от языка,
А необдуманную мысль — от действий.
Будь прост с другими, но отнюдь не пошл.
Своих друзей, их выбор испытав,
Прикуй к душе стальными обручами,
Но не мозоль ладони кумовством
С любым бесперым панибратом. В ссору
Вступать остерегайся; но, вступив,
Так действуй, чтоб остерегался недруг.
Всем жалуй ухо, голос — лишь немногим;
Сбирай все мненья, но свое храни.
Шей платье по возможности дороже,
Но без затей — богато, но не броско:
По виду часто судят человека;
А у французов высшее сословье
Весьма изысканно и чинно в этом.
В долг не бери и взаймы не давай;
Легко и ссуду потерять и друга,
А займы тупят лезвее хозяйства.
Но главное: будь верен сам себе;
Тогда, как вслед за днем бывает ночь,
Ты не изменишь и другим. Прощай;
Благословеньем это все скрепится.

Лаэрт

Почтительно прощаюсь, господин мой.

Полоний

Иди, взывает время; слуги ждут.

Лаэрт

Прощай, Офелия, и не забудь
Мои слова.

Офелия

Я их замкнула в сердце,
И ключ от них уносишь ты с собой.

Лаэрт

Прощайте.
(Уходит.)

Полоний

О чем он говорил с тобой, Офелия?

Офелия

О принце Гамлете, коль вам угодно.

Полоний

Что ж, это кстати;
Мне сообщили, будто очень часто
Он стал с тобой делить досуг и ты
Ему весьма свободно даришь доступ;
Коль это так, — а так мне говорили,
Желая остеречь, — то я скажу,
Что о себе ты судишь неразумней,
Чем дочь мою обязывает честь.
Что это там у вас? Скажи мне правду.

Офелия

Он мне принес немало уверений
В своих сердечных чувствах.

Полоний

В сердечных чувствах! Вот слова девицы,
Неискушенной в столь опасном деле.
И что ж, ты этим увереньям веришь?

Офелия

Не знаю, что и думать, господин мой.

Полоний

А думать ты должна, что ты дитя,
Раз уверенья приняла за деньги.
Уверь себя, что ты дороже стоишь;
Не то — совсем заездил это слово! —
Боюсь увериться, что я дурак.

Офелия

Он о своей любви твердил всегда
С отменным вежеством.

Полоний

Ты это вежеством зовешь; ну-ну!

Офелия

И речь свою скрепил он, господин мой,
Едва ль не всеми клятвами небес.

Полоний

Силки для куликов! Я знаю сам,
Когда пылает кровь, как щедр бывает
Язык на клятвы; эти вспышки, дочь,
Которые сияют, но не греют
И тухнут при своем возникновенье,
Не принимай за пламя. Впредь скупее
Будь на девичье общество свое;
Цени свою беседу подороже,
Чем встреча по приказу. Что до принца,
То верь тому, что молод он и может
Гулять на привязи длиннее той,
Которая дана тебе; но клятвам
Его не верь, затем что это сводни
Другого цвета, чем на них наряд,
Ходатаи греховных домогательств,
Звучащие как чистые обеты,
Чтоб лучше обмануть. Раз навсегда:
Я не желаю, чтобы ты отныне
Губила свой досуг на разговоры
И речи с принцем Гамлетом. Смотри,
Я это приказал. Теперь ступай.

Офелия

Я буду вам послушна, господин мой.

Уходят.

СЦЕНА 4

Площадка.
Входят Гамлет, Горацио и Марцелл

Гамлет

Как воздух щиплется: большой мороз.

Горацио

Жестокий и кусающий воздух.

Гамлет

Который час?

Горацио

Должно быть, скоро полночь.

Марцелл

Уже пробило.

Горацио

Да? Я не слышал; значит, близко время,
Когда виденье примется бродить.

Трубные звуки и пушечный выстрел за сценой.

Что это значит, принц?

Гамлет

Король сегодня тешится и кутит,
За здравье пьет и кружит в бурном плясе;
И чуть он опорожнит кубок с рейнским,
Как гром литавр и труб разносит весть
Об этом подвиге.

Горацио

Таков обычай?

Гамлет

Да, есть такой;
По мне, однако, — хоть я здесь родился
И свыкся с нравами, — обычай этот
Похвальнее нарушить, чем блюсти.
Тупой разгул на запад и восток
Позорит нас среди других народов;
Нас называют пьяницами, клички
Дают нам свинские; да ведь и вправду —
Он наши высочайшие дела
Лишает самой сердцевины славы.
Бывает и с отдельными людьми,
Что если есть у них порок врожденный —
В чем нет вины, затем что естество
Своих истоков избирать не может, —
Иль перевес какого-нибудь свойства,
Сносящий прочь все крепости рассудка,
Или привычка слишком быть усердным
В старанье нравиться, то в этих людях,
Отмеченных хотя б одним изъяном,
Пятном природы иль клеймом судьбы,
Все их достоинства — пусть нет им счета
И пусть они, как совершенство, чисты, —
По мненью прочих, этим недостатком
Уже погублены: крупица зла
Все доброе проникнет подозреньем
И обесславит.

Входит Призрак.

Горацио

Принц, смотрите: вот он!

Гамлет

Да охранят нас ангелы господни! —
Блаженный ты или проклятый дух,
Овеян небом иль геенной дышишь,
Злых или добрых умыслов исполнен, —
Твой образ так загадочен, что я
К тебе взываю: Гамлет, повелитель,
Отец, державный Датчанин, ответь мне!
Не дай сгореть в неведенье, скажи,
Зачем твои схороненные кости
Раздрали саван свой; зачем гробница,
В которой был ты мирно упокоен,
Разъяв свой тяжкий мраморный оскал,
Тебя извергла вновь? Что это значит,
Что ты, бездушный труп, во всем железе
Вступаешь вновь в мерцание луны,
Ночь исказив; и нам, шутам природы,
Так жутко потрясаешь естество
Мечтой, для наших душ недостижимой?
Скажи: зачем? К чему? И что нам делать?

Призрак манит Гамлета.

Горацио

Он манит вас последовать за ним,
Как если бы хотел сказать вам что-то
Наедине.

Марцелл

Смотрите, как учтиво
Он вас зовет поодаль отойти;
Но вы с ним не идите.

Горацио

Ни за что.

Гамлет

Не отвечает; ну, так я иду.

Горацио

Не надо, принц.

Гамлет

Зачем? Чего бояться?
Мне жизнь моя дешевле, чем булавка,
А что он сделает моей душе,
Когда она бессмертна, как и он?
Меня он снова манит; я иду.

Горацио

Что если вас он завлечет к волне
Иль на вершину грозного утеса,
Нависшего над морем, чтобы там
Принять какой-нибудь ужасный облик,
Который в вас низложит власть рассудка
И ввергнет вас в безумие? Останьтесь:
Там поневоле сами возникают
Отчаянные помыслы в мозгу
У тех, кто с этой кручи смотрит в море
И слышит, как оно ревет внизу.

Гамлет

Он манит вновь. — Иди; я за тобой.

Марцелл

Нет, принц, вы не пойдете.

Гамлет

Руки прочь!

Горацио

Нельзя, одумайтесь.

Гамлет

Мой рок взывает,
И это тело в каждой малой жилке
Полно отваги, как Немейский лев.

Призрак манит.

Он все зовет? — Пустите. Я клянусь,
Сам станет тенью, кто меня удержит;
Прочь, говорю! — Иди, я за тобой.

Гамлет и Призрак уходят.

Горацио

Он одержим своим воображеньем.

Марцелл

Идем за ним; нельзя оставить так.

Горацио

Идем. — Чем может кончиться все это?

Марцелл

Подгнило что-то в Датском государстве.

Горацио

Всем правит небо.

Марцелл

Все ж таки идем.

Уходят.

СЦЕНА 5

Другая часть площадки.
Входят Призрак и Гамлет.

Гамлет

Куда ведешь? Я дальше не пойду.

Призрак

Так слушай.

Гамлет

Я готов.

Призрак

Уж близок час мой,
Когда в мучительный и серный пламень
Вернуться должен я.

Гамлет

О бедный призрак!

Призрак

Нет, не жалей меня, но всей душой
Внимай мне.

Гамлет

Говори, я буду слушать.

Призрак

И должен отомстить, когда услышишь.

Гамлет

Что?

Призрак

Я дух, я твой отец.
Приговоренный по ночам скитаться,
А днем томиться посреди огня,
Пока грехи моей земной природы
Не выжгутся дотла. Когда б не тайна
Моей темницы, я бы мог поведать
Такую повесть, что малейший звук
Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей,
Глаза, как звезды, вырвал из орбит,
Разъял твои заплетшиеся кудри
И каждый волос водрузил стоймя,
Как иглы на взъяренном дикобразе;
Но вечное должно быть недоступно
Плотским ушам. О, слушай, слушай, слушай!
Коль ты отца когда-нибудь любил…

Гамлет

О боже!

Призрак

Отомсти за гнусное его убийство.

Гамлет

Убийство?

Призрак

Убийство гнусно по себе; но это
Гнуснее всех и всех бесчеловечней.

Гамлет

Скажи скорей, чтоб я на крыльях быстрых,
Как помысел, как страстные мечтанья,
Помчался к мести.

Призрак

Вижу, ты готов;
Но даже будь ты вял, как тучный плевел,
Растущий мирно у летейских вод,
Ты бы теперь воспрянул. Слушай, Гамлет;
Идет молва, что я, уснув в саду,
Ужален был змеей; так ухо Дании
Поддельной басней о моей кончине
Обмануто; но знай, мой сын достойный:
Змей, поразивший твоего отца,
Надел его венец.

Гамлет

О вещая моя душа! Мой дядя?

Призрак

Да, этот блудный зверь, кровосмеситель,
Волшбой ума, коварства черным даром —
О гнусный ум и гнусный дар, что властны
Так обольщать! — склонил к постыдным ласкам
Мою, казалось, чистую жену;
О Гамлет, это ль не было паденьем!
Меня, чья благородная любовь
Шла неизменно об руку с обетом,
Мной данным при венчанье, променять
На жалкое творенье, чьи дары
Убоги пред моими!
Но как вовек не дрогнет добродетель,
Хотя бы грех ей льстил в обличьях рая,
Так похоть, будь с ней ангел лучезарный,
Пресытится и на небесном ложе,
Тоскуя по отбросам.
Но тише! Я почуял воздух утра;
Дай кратким быть. Когда я спал в саду,
Как то обычно делал пополудни,
Мой мирный час твой дядя подстерег
С проклятым соком белены в сосудце
И тихо мне в преддверия ушей
Влил прокажающий настой, чье свойство
Так глубоко враждебно нашей крови,
Что, быстрый, словно ртуть, он проникает
В природные врата и ходы тела
И свертывает круто и внезапно,
Как если кислым капнуть в молоко,
Живую кровь; так было и с моею;
И мерзостные струпья облепили,
Как Лазарю, мгновенною коростой
Все тело мне.
Так я во сне от братственной руки
Утратил жизнь, венец и королеву;
Я скошен был в цвету моих грехов,
Врасплох, непричащен и непомазан;
Не сведши счетов, призван был к ответу
Под бременем моих несовершенств.
О ужас! Ужас! О великий ужас!
Не потерпи, коль есть в тебе природа:
Не дай постели датских королей
Стать ложем блуда и кровосмешенья.
Но, как бы это дело ни повел ты,
Не запятнай себя, не умышляй
На мать свою; с нее довольно неба
И терний, что в груди у ней живут,
Язвя и жаля. Но теперь прощай!
Уже светляк предвозвещает утро
И гасит свой ненужный огонек;
Прощай, прощай! И помни обо мне.
(Уходит.)

Гамлет

О рать небес! Земля! И что еще
Прибавить? Ад? — Тьфу, нет! — Стой, сердце, стой.
И не дряхлейте, мышцы, но меня
Несите твердо. — Помнить о тебе?
Да, бедный дух, пока гнездится память
В несчастном этом шаре. О тебе?
Ах, я с таблицы памяти моей
Все суетные записи сотру,
Все книжные слова, все отпечатки,
Что молодость и опыт сберегли;
И в книге мозга моего пребудет
Лишь твой завет, не смешанный ни с чем,
Что низменнее; да, клянуся небом!
О пагубная женщина! — Подлец,
Улыбчивый подлец, подлец проклятый! —
Мои таблички, — надо записать,
Что можно жить с улыбкой и с улыбкой
Быть подлецом; по крайней мере — в Дании.
(Пишет.)
Так, дядя, вот, вы здесь. — Мой клич отныне:
«Прощай, прощай! И помни обо мне».
Я клятву дал.

Горацио и Марцелл
(за сценой)

Принц, принц!

Входят Горацио и Марцелл.

Марцелл

Принц Гамлет!

Горацио

Да хранит вас небо!

Гамлет

Да будет так!

Марцелл

Илло, хо-хо, мой принц!

Гамлет

Илло, хо-хо! Сюда, сюда, мой сокол!

Марцелл

Ну что, мой принц?

Горацио

Что нового, мой принц?

Гамлет

О, чудеса!

Горацио

Скажите, принц.

Гамлет

Нет; вы проговоритесь.

Горацио

Не я, мой принц, клянусь вам.

Марцелл

И не я.

Гамлет

Как вам покажется? Кто мог бы думать?
Но это будет тайной?

Горацио и Марцелл

Да, клянемся.

Гамлет

Нет в Датском королевстве подлеца,
Который не был бы отпетым плутом.

Горацио

Не стоит призраку вставать из гроба,
Чтоб это нам поведать.

Гамлет

Да; вы правы;
Поэтому без дальних слов давайте
Пожмем друг другу руки и пойдем:
Вы по своим делам или желаньям, —
Ведь есть у всех желанья и дела
Те иль другие; я же, в бедной доле,
Вот видите ль, пойду молиться.

Горацио

Принц,
То дикие, бессвязные слова.

Гамлет

Сердечно жаль, что вам они обидны;
Да, жаль сердечно.

Горацио

Здесь обиды нет.

Гамлет

Обида есть, клянусь святым Патрикием,
И тяжкая. А что до привиденья,
То это честный дух, скажу вам прямо;
Но узнавать, что между нами было,
Вы не пытайтесь. А теперь, друзья, —
Раз вы друзья, студенты и солдаты, —
Исполните мне просьбу.

Горацио

Какую, принц? Мы рады.

Гамлет

Вовек не разглашать того, что было.

Горацио и Марцелл

Принц, мы не станем.

Гамлет

Поклянитесь.

Горацио

Ей-же,
Не стану, принц.

Марцелл

И я не стану, ей-же.

Гамлет

Нет, на моем мече.

Марцелл

Ведь мы клялись.

Гамлет

Как должно, на моем мече, как должно.

Призрак
(из-под земли)

Клянитесь.

Гамлет

А! Это ты сказал! Ты здесь, приятель? —
Вот, слышите его из подземелья?
Клянитесь же.

Горацио

Скажите клятву, принц.

Гамлет

Молчать о том, что видели вы здесь,
Моим мечом клянитесь.

Призрак
(из-под земли)

Клянитесь.

Гамлет

Нic et ubique? Переменим место.
Здесь станем, господа,
И вновь на меч мой возложите руки,
Что будете о слышанном молчать:
Моим мечом клянитесь.

Призрак
(из-под земли)

Клянитесь.

Гамлет

Так, старый крот! Как ты проворно роешь!
Отличный землекоп! — Что ж, отойдем.

Горацио

О день и ночь! Все это крайне странно!

Гамлет

Как странника и встретьте это с миром.
И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио.
Но отойдем.
Клянитесь снова, — бог вам да поможет, —
Как странно бы себя я ни повел,
Затем что я сочту, быть может, нужным
В причуды облекаться иногда, —
Что вы не станете, со мною встретясь,
Ни скрещивать так руки, ни кивать,
Ни говорить двусмысленные речи,
Как: «Мы-то знаем», иль: «Когда б могли мы»,
Иль: «Если б мы хотели рассказать»,
Иль что-нибудь такое, намекая,
Что вам известно что-то; так не делать —
И в этом бог вам помоги в нужде —
Клянитесь.

Призрак
(из-под земли)

Клянитесь.

Гамлет

Мир, мир, смятенный дух!

Они клянутся.

Так, господа,
Я вам себя с любовью поручаю;
И все, чем только может бедный Гамлет
Вам выразить свою любовь и дружбу,
Даст бог, исполнится. Идемте вместе;
И пальцы на губах, я вас прошу.
Век расшатался — и скверней всего,
Что я рожден восстановить его!
Ну что ж, идемте вместе.

Уходят.

АКТ II

СЦЕНА 1

Комната в доме Полония.
Входят Полоний и Рейнальдо.

Полоний

Вот деньги и письмо к нему, Рейнальдо.

Рейнальдо

Да, господин мой.

Полоний

Ты поступишь мудро,
Рейнальдо, ежели до встречи с ним
Поразузнаешь, как себя ведет он.

Рейнальдо

Я так и думал сделать, господин мой.

Полоний

Хвалю, хвалю. Так вот сперва узнай,
Какие там есть датчане в Париже,
И как, и кто; на что живут и где;
С кем водятся, что тратят; обнаружив
При помощи таких обиняков,
Что сын мой им известен, вникни ближе,
Но так, чтоб это не было расспросом;
Прикинься, будто с ним знаком немного,
Скажи: «Я знал его отца, друзей,
Отчасти и его». Следишь, Рейнальдо?

Рейнальдо

Да, как же, господин мой.

Полоний

«Отчасти и его; а впрочем, мало;
Но слыхивал, что он большой буян»,
И то и се; тут на него взведи
Все что угодно; впрочем, не настолько,
Чтоб обесчестить; это — берегись;
Нет, так, блажные, буйные проказы,
С которыми, мол, юность и свобода
Неразлучимы.

Рейнальдо

Например, игра.

Полоний

Да, или пьянство, ругань, поединки,
Распутство: можешь и на то пойти.

Рейнальдо

Но это обесчестит, господин мой.

Полоний

Да нет же; ты и сам смягчишь все это,
Ты про него не должен говорить,
Что он живет в безудержном разврате;
Совсем не то; представь его грехи
Так, чтоб они казались вольнолюбством,
Порывами горячего ума,
Дикарствами неукрощенной крови,
Чему подвластны все.

Рейнальдо

Но, господин мой…

Полоний

Зачем так действовать?

Рейнальдо

Да, господин мой,
Хотел бы знать.

Полоний

А умысел мой вот в чем —
И думаю, что это способ верный:
Когда его ты очернишь слегка,
Так, словно вещь затаскана немного,
Изволишь видеть,
Твой собеседник, если замечал,
Что юноша, которого ты назвал,
Повинен в вышесказанных проступках,
Наверное, тебе ответит так:
«Милейший», или «друг мой», или «сударь»,
Смотря как принято у них в стране
И кто он сам.

Рейнальдо

Так точно, господин мой.

Полоний

И тотчас будет он… он будет…
Что это я хотел сказать? Ей-богу, ведь я что-то хотел сказать: на чем я
остановился?

Рейнальдо

На «ответит так», на «друг мой» и «сударь».

Полоний

Вот-вот, «ответит так»; да, он ответит
Так: «С этим господином я знаком;
Видал его вчера, или намедни,
Или тогда-то с тем-то или с тем-то,
И он как раз играл, или подвыпил,
Повздорил за лаптой»; а то и так:
«Я видел, он входил в веселый дом»,
Сиречь в бордель, иль что-нибудь такое.
И видишь сам:
Приманка лжи поймала карпа правды;
Так мы, кто умудрен и дальновиден,
Путем крюков и косвенных приемов,
Обходами находим нужный ход;
И ты, руководясь моим советом,
Мне испытаешь сына. Понял? Нет?

Рейнальдо

Да, господин мой.

Полоний

С богом. Будь здоров.

Рейнальдо

Мой добрый господин!

Полоний

Его привычки сам понаблюдай.

Рейнальдо

Так, господин мой.

Полоний

И пусть дудит вовсю.

Рейнальдо

Да, господин мой.

Полоний

Счастливый путь!

Рейнальдо уходит. Входит Офелия.

Офелия! В чем дело?

Офелия

О господин мой, как я испугалась!

Полоний

Чего, помилуй бог?

Офелия

Когда я шила, сидя у себя,
Принц Гамлет — в незастегнутом камзоле,
Без шляпы, в неподвязанных чулках,
Испачканных, спадающих до пяток,
Стуча коленями, бледней сорочки
И с видом до того плачевным, словно
Он был из ада выпущен на волю
Вещать об ужасах — вошел ко мне.

Полоний

Безумен от любви к тебе?

Офелия

Не знаю,
Но я боюсь, что так.

Полоний

И что сказал он?

Офелия

Он взял меня за кисть и крепко сжал;
Потом, отпрянув на длину руки,
Другую руку так подняв к бровям,
Стал пристально смотреть в лицо мне, словно
Его рисуя. Долго так стоял он;
И наконец, слегка тряхнув мне руку
И трижды головой кивнув вот так,
Он издал вздох столь скорбный и глубокий,
Как если бы вся грудь его разбилась
И гасла жизнь; он отпустил меня;
И, глядя на меня через плечо,
Казалось, путь свой находил без глаз,
Затем что вышел в дверь без их подмоги,
Стремя их свет все время на меня.

Полоний

Идем со мной; отыщем короля.
Здесь точно исступление любви,
Которая себя ж убийством губит
И клонит волю к пагубным поступкам,
Как и любая страсть под небесами,
Бушующая в естестве. Мне жаль.
Что, ты была с ним эти дни сурова?

Офелия

Нет, господин мой, но, как вы велели,
Я отклоняла и записки принца
И посещенья.

Полоний

Он и помешался.
Жаль, что за ним я не следил усердней.
Я думал, он играет, он тебя
Замыслил погубить; все недоверье!
Ей-богу, наши годы так же склонны
Чресчур далеко заходить в расчетах,
Как молодости свойственно грешить
Поспешностью. Идем же к королю;
Он должен знать; опасней и вредней
Укрыть любовь, чем объявить о ней.
Идем.

Уходят.

СЦЕНА 2

Зала в замке.
Трубы. Входят король, королева, Розенкранц, Гильденстерн и слуги.

Король

Привет вам, Розенкранц и Гильденстерн!
Не только тем, что вас мы рады видеть,
Но и нуждою в вас был причинен
Столь спешный вызов. Вам уже известно
Преображенье Гамлета: в нем точно
И внутренний и внешний человек
Не сходен с прежним. Что еще могло бы,
Коли не смерть отца, его отторгнуть
От разуменья самого себя,
Не ведаю. Я вас прошу обоих,
Затем что с юных лет вы с ним росли
И близки с ним по юности и нраву,
Остаться при дворе у нас в гостях
На некоторый срок; своим общеньем
Вовлечь его в забавы и разведать,
Насколько вам позволит случай, нет ли
Чего сокрытого, чем он подавлен
И что, узнав, мы властны исцелить.

Королева

Он часто вспоминал вас, господа,
И, верно, нет на свете двух людей,
Ему любезней. Если вы готовы
Быть столь добры и благосклонны к нам,
Чтоб поступиться временем своим,
Придя на помощь нашим упованьям,
Услуга ваша будет не забыта
Монаршею признательностью.

Розенкранц

Ваши
Величества своей державной властью
Могли б облечь не в просьбу вашу волю,
А в приказанье.

Гильденстерн

Повинуясь оба,
Мы здесь готовы в самой полной мере
Сложить наш вольный долг у ваших ног
И ждать распоряжений.

Король

Спасибо, Розенкранц и Гильденстерн.

Королева

Спасибо, Гильденстерн и Розенкранц;
Пройдите же скорее к моему
Не в меру изменившемуся сыну. —
Пусть к принцу проведут его гостей!

Гильденстерн

Да обратит всевышний нашу близость
Ему в добро и помощь!

Королева

Так, аминь!

Розенкранц, Гильденстерн и несколько слуг уходят. Входит Полоний.

Полоний

Мой государь, посольство из Норвегии
Вернулось счастливо.

Король

Ты был всегда отцом благих известий.

Полоний

Да, государь мой? Смею вас уверить,
Свой долг и душу я блюду пред богом
И пред моим высоким королем;
И вот мне кажется — иль это мозг мой
Утратил свой когда-то верный нюх
В делах правленья, — будто я нашел
Источник умоисступленья принца.

Король

О, так скажи: я жажду это слышать.

Полоний

Сперва послов примите; мой рассказ
Останется как плод к концу трапезы.

Король

Сам окажи им почесть и введи их.

Полоний уходит.

Он говорит, Гертруда, что нашел
Причину всех несчастий с вашим сыном.

Королева

Мне кажется, основа здесь все та же —
Смерть короля и наш поспешный брак.

Король

Мы это выясним.

Полоний возвращается с Вольтимандом и Корнелием.

Привет, друзья!
Что ж, Вольтиманд, нам шлет наш брат Норвежец?

Вольтиманд

Ответные привет и пожеланья.
Он с первых слов послал пресечь наборы
Племянника, которые считал
Приготовлениями против Польши,
Но убедился, что они грозят
Впрямь вашему величеству; печалясь,
Что хворь его, и возраст, и бессилье
Обойдены так лживо, он послал
За Фортинбрасом; тот повиновался,
Упрек Норвежца выслушал и тут же
Дал дяде клятву никогда на ваше
Величество не подымать оружья.
На радостях старик ему назначил
Три тысячи червонцев ежегодно
И разрешил употребить солдат,
Уже им снаряженных, против Польши,
С ходатайством, изображенным здесь,
(подает бумагу)
Чтоб вы дозволили для этой цели
Проход чрез ваши земли на условьях
Охраны безопасности и права,
Как здесь изложено.

Король

Мы очень рады
И в более досужий час прочтем,
Ответим и обсудим это дело.
Пока спасибо за успешный труд;
Передохните; ночью попируем;
Добро пожаловать!

Вольтиманд и Корнелий уходят.

Полоний
Исход удачный. —
Светлейшие монархи, излагать,
Что есть величество и что есть долг,
Зачем день — день, ночь — ночь и время — время,
То было б расточать ночь, день и время.
И так как краткость есть душа ума,
А многословье — бренные прикрасы,
Я буду краток. Принц, ваш сын, безумен:
Безумен, ибо в чем и есть безумье,
Как именно не в том, чтоб быть безумным?
Но это пусть.

Королева

Поменьше бы искусства.

Полоний

О, тут искусства нет. Что он безумен,
То правда; правда то, что это жаль,
И жаль, что это правда; вышло глупо;
Но все равно, я буду безыскусен.
Итак, ваш сын безумен; нам осталось
Найти причину этого эффекта,
Или, верней, дефекта, потому что
Дефектный сей эффект небеспричинен.
Вот что осталось, и таков остаток.
Извольте видеть. У меня есть дочь —
Есть, потому что эта дочь моя, —
Которая, послушливая долгу,
Дала мне вот что: взвесьте и судите.
(Читает.)  «Небесной, идолу моей души, преукрашенной Офелии…» — Это плохое
выражение,  пошлое  выражение;  «преукрашенной»  —  пошлое  выражение; но вы
послушайте. Вот. (Читает.) «На ее прелестную грудь, эти…». И так далее.

Королева

Ей это пишет Гамлет?

Полоний

Сударыня, сейчас; я все скажу.
(Читает.)
«Не верь, что солнце ясно,
Что звезды — рой огней,
Что правда лгать не властна,
Но верь любви моей.
О  дорогая  Офелия,  не  даются  мне  эти размеры. Я не умею высчитывать мои
вздохи;  но что я люблю тебя вполне, о вполне, чудесная, этому верь. Прощай!
Твой навсегда, дражайшая дева, пока этот механизм ему принадлежит, Гамлет».
Дочь, повинуясь, это мне вручила;
И все его искательства притом,
Когда, и где, и как оно случилось,
Пересказала мне.

Король

А как она
Их приняла?

Полоний

По-вашему, я кто?

Король

Прямой и благородный человек.

Полоний

Рад доказать. Но что бы вы сказали,
Когда б я видел эту страсть в полете, —
А я, признаться, понял все и раньше,
Чем дочь мне сообщила, — что бы ваши
Величества сказали, если б я
Изображал пюпитр или таблички,
Иль сердцу молчаливо подмигнул,
Иль праздно эту созерцал любовь?
Что б вы сказали? Нет, я взялся круто
И так моей девице заявил:
«Принц Гамлет — принц, он вне твоей звезды;
Пусть этого не будет»; и велел ей
Замкнуться от дальнейших посещений,
Не принимать послов, не брать подарков.
Дочь собрала плоды моих советов;
А он, отвергнутый, — сказать короче —
Впал в скорбь и грусть, потом в недоеданье,
Потом в бессонницу, потом в бессилье,
Потом в рассеянность и, шаг за шагом, —
В безумие, в котором ныне бредит,
Всех нас печаля.

Король

По-вашему, он прав?

Королева

Весьма возможно.

Полоний

Бывало ли когда-нибудь, скажите,
Чтоб я удостоверил: «Это так!» —
А оказалось иначе?

Король

Не помню.

Полоний
(указывая на свою голову и плечо)

Снимите это с этого, коль я
Неправ. Будь только случай, я найду,
Где скрыта истина, хотя б она
Таилась в центре.

Король

Как нам доискаться?

Полоний

Вы знаете, он иногда часами
Гуляет здесь по галерее.

Королева

Да.

Полоний

В такой вот час к нему я вышлю дочь;
Мы с вами станем за ковром; посмотрим
Их встречу; если он ее не любит
И не от этого сошел с ума,
То место мне не при делах правленья,
А у телег, на мызе.

Король

Пусть так будет.

Королева

Вот он идет печально с книгой, бедный.

Полоний

Я вас прошу, вы оба удалитесь;
Я подойду к нему.

Король, королева и слуги уходят. Входит Гамлет, читая.

Прошу прощенья;
Как поживает добрый принц мой Гамлет?

Гамлет

Хорошо, спаси вас бог.

Полоний

Вы узнаете меня, принц?

Гамлет

Конечно; вы — торговец рыбой.

Полоний

Нет, принц.

Гамлет

Тогда мне хотелось бы, чтобы вы были таким же честным человеком.

Полоний

Честным, принц?

Гамлет

Да,  сударь,  быть  честным  при том, каков этот мир, — это значит быть
человеком, выуженным из десятка тысяч.

Полоний

Это совершенно верно, принц.

Гамлет

Ибо  если  солнце  плодит  червей  в  дохлом псе, — божество, лобзающее
падаль… Есть у вас дочь?

Полоний

Есть, принц.

Гамлет

Не  давайте  ей  гулять  на  солнце: всякий плод — благословение; но не
такой, какой может быть у вашей дочери. Друг, берегитесь.

Полоний
(в сторону)

Что  вы об этом скажете? Все время наигрывает на моей дочери; а вначале
он  меня  не  узнал;  сказал,  что  я  торговец  рыбой:  он далеко зашел; и,
действительно, в молодости я много терпел крайностей от любви; почти что вот
так же. Заговорю с ним опять. — Что вы читаете, принц?

Гамлет

Слова, слова, слова.

Полоний

И что говорится, принц?

Гамлет

Про кого?

Полоний

Я хочу сказать: что говорится в том, что вы читаете?

Гамлет

Клевета,  сударь  мой; потому что этот сатирический плут говорит здесь,
что  у  старых  людей  седые  бороды,  что лица их сморщенны, глаза источают
густую камедь и сливовую смолу и что у них полнейшее отсутствие ума и крайне
слабые  поджилки;  всему  этому,  сударь  мой, я хоть и верю весьма могуче и
властно, однако же считаю непристойностью взять это и написать; потому что и
сами  вы,  сударь  мой,  были бы так же стары, как я, если бы могли, подобно
раку, идти задом наперед.

Полоний
(в сторону)

Хоть  это  и  безумие, но в нем есть последовательность. — Не хотите ли
уйти из этого воздуха, принц?

Гамлет

В могилу.

Полоний

Действительно,  это  значило бы уйти из этого воздуха. (В сторону.) Как
содержательны иной раз его ответы! Удача, нередко выпадающая на долю безумия
и  которою  разум  и  здравия  не  могли бы разрешиться так счастливо. Я его
покину  и  тотчас  же  постараюсь  устроить  ему  встречу  с моей дочерью. —
Высокочтимый принц, я вас смиреннейше покину.

Гамлет

Нет  ничего, сударь мой, с чем бы я охотнее расстался; разве что с моею
жизнью, разве что с моею жизнью, разве что с моею жизнью.

Полоний

Желаю здравствовать, принц.

Гамлет

Эти несносные старые дураки!

Входят Розенкранц и Гильденстерн.

Полоний

Вам надо принца Гамлета? Он здесь.

Розенкранц
(Полонию)

Благослови вас бог.

Полоний уходит.

Гильденстерн

Мой досточтимый принц!

Розенкранц

Мой драгоценный принц!

Гамлет

Милейшие  друзья  мои!  Как  поживаешь,  Гильденстерн? — А, Розенкранц?
Ребята, как вы живете оба?

Розенкранц

Как безразличные сыны земли.

Гильденстерн

Уж тем блаженно, что не сверхблаженно;
На колпачке Фортуны мы не шишка.

Гамлет

Но и не подошвы ее башмаков?

Розенкранц

Ни то, ни другое, принц.

Гамлет

Так вы живете около ее пояса или в средоточии ее милостей?

Гильденстерн

Право же, мы занимаем у нее скромное место.

Гамлет

В  укромных  частях  Фортуны?  О, конечно; это особа непотребная. Какие
новости?

Розенкранц

Да никаких, принц, кроме разве того, что мир стал честен.

Гамлет

Так,  значит,  близок  судный  день;  но  только  ваша новость неверна.
Позвольте  вас  расспросить  обстоятельнее:  чем это, дорогие мои друзья, вы
провинились перед Фортуной, что она шлет вас сюда, в тюрьму?

Гильденстерн

В тюрьму, принц?

Гамлет

Дания — тюрьма.

Розенкранц

Тогда весь мир — тюрьма.

Гамлет

И  превосходная:  со  множеством  затворов, темниц и подземелий, причем
Дания — одна из худших.

Розенкранц

Мы этого не думаем, принц.

Гамлет

Ну, так для вас это не так; ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого; это
размышление делает все таковым; для меня она — тюрьма.

Розенкранц

Ну,  так  это  ваше честолюбие делает ее тюрьмою: она слишком тесна для
вашего духа.

Гамлет

О  боже,  я  бы мог замкнуться в ореховой скорлупе и считать себя царем
бесконечного пространства, если бы мне не снились дурные сны.

Гильденстерн

А  эти  сны и суть честолюбие; ибо самая сущность честолюбца всего лишь
тень сна.

Гамлет

И самый сон всего лишь тень.

Розенкранц

Верно,  и  я  считаю честолюбие по-своему таким воздушным и легким, что
оно не более нежели тень тени.

Гамлет

Тогда наши нищие суть тела, а наши монархи и напыщенные герои суть тени
нищих.  Не  пойти  ли  нам ко двору? Потому что, честное слово, я не в силах
рассуждать.

Розенкранц и Гильденстерн

Мы в вашем распоряжении.

Гамлет

Не  надо  этого.  Я  не  хочу приравнивать вас к остальным моим слугам;
потому  что  — сказать вам, как честный человек, — служат мне отвратительно.
Но если идти стезею дружбы, что вы делаете в Эльсиноре?

Розенкранц

Мы хотели навестить вас, принц; ничего другого.

Гамлет

Такой  нищий,  как  я,  беден  даже благодарностью; но я вас благодарю;
хотя,  по  правде, дорогие друзья, моя благодарность не стоит и полгроша. За
вами  не посылали? Это ваше собственное желание? Это добровольное посещение?
Ну, будьте же со мною честны; да ну же, говорите.

Гильденстерн

Что мы должны сказать, принц?

Гамлет

Да что угодно, но только об этом. За вами посылали; в ваших взорах есть
нечто  вроде  признания,  и  ваша  совесть  недостаточно  искусна, чтобы это
скрасить. Я знаю, добрые король и королева за вами посылали.

Розенкранц

С какой целью, принц?

Гамлет

Это  уж вы должны мне объяснить. Но только я вас заклинаю — во имя прав
нашего  товарищества,  во  имя  согласия  нашей  юности,  во имя долга нашей
нерушимой  любви,  во имя всего еще более дорогого, к чему лучший оратор мог
бы  воззвать  пред вами, будьте со мной откровенны и прямы: посылали за вами
или нет?

Розенкранц
(тихо, Гильденстерну)

Что ты скажешь?

Гамлет
(в сторону)

Так, теперь я вижу. — Если вы меня любите, не таитесь.

Гильденстерн

Принц, за нами посылали.

Гамлет

Я  вам  скажу, для чего; таким образом моя предупредительность устранит
ваше  признание и ваша тайна перед королем и королевой не обронит ни единого
перышка.  Последнее  время  — а почему, я и сам не знаю — я утратил всю свою
веселость,  забросил все привычные занятия; и, действительно, на душе у меня
так  тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом;
этот  несравненнейший  полог,  воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая
твердь,  эта  величественная  кровля,  выложенная  золотым  огнем, — все это
кажется  мне  не  чем  иным,  как  мутным  и чумным скоплением паров. Что за
мастерское  создание  —  человек!  Как благороден разумом! Как беспределен в
своих  способностях,  обличьях  и движениях! Как точен и чудесен в действии!
Как  он  похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога!
Краса  вселенной!  Венец  всего  живущего!  А что для меня эта квинтэссенция
праха?  Из  людей  меня  не радует ни один; нет, также и ни одра, хотя вашей
улыбкой вы как будто хотите сказать другое.

Розенкранц

Принц, такого предмета не было в моих мыслях.

Гамлет

Так почему же вы смеялись, когда я сказал, что «из людей меня не радует
ни один»?

Розенкранц

Оттого,  что  я  подумал,  принц, что если люди вас не радуют, то какой
постный  прием  найдут  у вас актеры; мы настигли их в пути; и они едут сюда
предложить вам свои услуги.

Гамлет

Тот,  что играет короля, будет желанным гостем; его величеству я воздам
должное;  отважный  рыцарь  пусть  орудует шпагой и щитом; любовник пусть не
вздыхает даром; чудак пусть мирно кончает свою роль; шут пусть смешит тех, у
кого  щекотливые  легкие;  героиня  пусть  свободно высказывает свою душу, а
белый стих при этом пусть хромает. Что это за актеры?

Розенкранц

Те самые, которые вам так нравились, — столичные трагики.

Гамлет

Как  это случилось, что они странствуют? Оседлость была для них лучше и
в смысле славы и в смысле доходов.

Розенкранц

Мне кажется, что их затруднения происходят от последних новшеств.

Гамлет

Таким  же  ли  они  пользуются почетом, как в те времена, когда я был в
городе? Так же ли их посещают?

Розенкранц

Нет, по правде, этого уже не бывает.

Гамлет

Почему же? Или они начали ржаветь?

Розенкранц

Нет,  их  усердие  идет  обычным  шагом;  но там имеется выводок детей,
маленьких соколят, которые кричат громче, чем требуется, за что им и хлопают
прежестоко;  сейчас  они  в  моде  и  так честят простой театр — как они его
зовут,   —   что   многие  шпагоносцы  побаиваются  гусиных  перьев  и  едва
осмеливаются ходить туда.

Гамлет

Как, это дети? Кто их содержит? Что им платят? Или они будут заниматься
своим  ремеслом  только  до  тех  пор,  пока  могут  петь?  Не скажут ли они
впоследствии, если вырастут в простых актеров, — а это весьма возможно, если
у  них не найдется ничего лучшего, — что их писатели им повредили, заставляя
их глумиться над собственным наследием?

Розенкранц

Признаться,  немало было шуму с обеих сторон, и народ не считает грехом
подстрекать  их  к  препирательствам;  одно время за пьесу ничего не давали,
если в этой распре сочинитель и актер не доходили до кулаков.

Гамлет

Не может быть!

Гильденстерн

О, много было раскидано мозгов.

Гамлет

И власть забрали дети?

Розенкранц

Да, принц, забрали; Геркулеса вместе с его ношей.

Гамлет

Это  не так уж странное вот мой дядя — король Датский, и те, кто строил
ему  рожи,  пока жив был мой отец, платят по двадцать, сорок, пятьдесят и по
сто  дукатов  за  его  портрет  в  миниатюре. Черт возьми, в этом есть нечто
сверхъестественное, если бы только философия могла доискаться.

Трубы.

Гильденстерн

Вот и актеры.

Гамлет

Господа,  я  рад  вам в Эльсиноре. Ваши руки. Спутниками радушия служат
вежество  и обходительность; позвольте мне приветствовать вас этим способом,
а  не  то  мое  обращение  с  актерами,  я  вам  говорю, должно быть наружно
прекрасным,  покажется  более  гостеприимным,  чем по отношению к вам. Я рад
вам; но мой дядя-отец и моя тетка-мать ошибаются.

Гильденстерн

В чем, дорогой мой принц?

Гамлет

Я  безумен  только  при  норд-норд-весте;  когда ветер с юга, я отличаю
сокола от цапли.

Входит Полоний.

Полоний

Всяких вам благ, господа!

Гамлет

Послушайте,  Гильденстерн,  — и вы также, — на каждое ухо по слушателю:
этот большой младенец, которого вы видите, еще не вышел из пеленок.

Розенкранц

Быть  может,  он  вторично  в  них попал ведь говорят, старый человек —
вдвойне ребенок.

Гамлет

Я вам пророчу, что он явился сообщить мне об актерах; вот увидите. — Вы
правы, сударь; в понедельник утром; так это и было, совершенно верно

Полоний

Государь мой, у меня для вас новости.

Гамлет

Государь  мой,  у  меня  для  вас  новости.  Когда Росций был актером в
Риме…

Полоний

Принц, актеры приехали сюда.

Гамлет

Кш, кш!

Полоний

По чести моей…

Гамлет

«И каждый ехал на осле…».

Полоний

Лучшие   актеры  в  мире  для  представлений  трагических,  комических,
исторических,  пасторальных,  пасторально-комических, историко-пасторальных,
трагико-исторических,        трагико-комико-историко-пасторальных,       для
неопределенных  сцен и неограниченных поэм; у них и Сенека, не слишком тяжел
и  Плавт  не  слишком  легок.  Для  писаных  ролей  и  для  свободных  — это
единственные люди.

Гамлет

О Иеффай, судия израильский, какое у тебя было сокровище!

Полоний

Какое у него было сокровище, принц?

Гамлет

Как же,
«Одна-единственная дочь,
Что он любил нежней всего».

Полоний
(в сторону)

Все о моей дочери.

Гамлет

Разве я неправ, старый Иеффай?

Полоний

Если  вы  меня  зовете  Иеффаем,  принц, то у меня есть дочь, которую я
люблю нежней всего.

Гамлет

Нет, следует не это.

Полоний

А что же следует, принц?

Гамлет

А вот что.
«Но выпал жребий, видит бог»,
и дальше, сами знаете:
«Случилось так, как и думал всяк».
Первая строфа этой благочестивой песни скажет вам остальное; потому что, вот
видите, идут мои отвлекатели.

Входят четверо или пятеро актеров.

Добро  пожаловать,  господа;  добро  пожаловать  всем  —  Я  рад тебя видеть
благополучным.  —  Добро  пожаловать,  дорогие друзья! — А, мой старый друг!
Твое  лицо  обросло  бахромой  с  тех пор, как я тебя в последний раз видел;
или  ты  приехал  в  Данию,  чтобы  меня  затмить? — Что я вижу, моя молодая
госпожа! Клянусь владычицей небесной, ваша милость ближе к небу, чем когда я
видел  ее  в  последний  раз, на целый каблук. Молю бога, чтобы ваш голос не
оказался  надтреснутым,  как  вышедший из обращения золотой. — Господа, всем
вам добро пожаловать. Мы, как французские сокольники, налетим на первое, что
нам  попадется; давайте сразу же монолог; ну-ка, покажите нам образец вашего
искусства: ну-ка, страстный монолог.

Первый актер

Какой монолог, мой добрый принц?

Гамлет

Я  слышал,  как  ты  однажды  читал  монолог,  но  только он никогда не
игрался;  а  если  это и было, то не больше одного раза; потому что пьеса, я
помню,  не  понравилась  толпе; для большинства это была икра; но это была —
как я ее воспринял и другие, чье суждение в подобных делах погромче моего, —
отличная  пьеса,  хорошо  распределенная  по  сценам,  построенная  столь же
просто,  сколь и умело. Я помню, кто-то сказал, что стихи не приправлены для
того,  чтобы  сделать  содержание вкусным, а речи не содержат ничего такого,
что  обличало бы автора в вычурности, и называл это добропорядочным приемом,
здоровым  и  приятным,  и  гораздо  более  красивым,  нежели  нарядным. Один
монолог  я  в  ней  особенно  любил;  это был рассказ Энея Дидоне; и главным
образом  то  место,  где  он  говорит об убиении Приама. Если он жив в вашей
памяти, начните с этой строки; позвольте, позвольте:
«Косматый Пирр с гирканским зверем схожий…».
Не так; начинается с Пирра:
«Косматый Пирр — тот, чье оружие черно,
Как мысль его, и ночи той подобно,
Когда в зловещем он лежал коне, —
Свой мрачный облик ныне изукрасил
Еще страшней финифтью ныне он —
Сплошная червлень весь расцвечен кровью
Мужей и жен, сынов и дочерей,
Запекшейся от раскаленных улиц,
Что льют проклятый и жестокий свет
Цареубийству; жгуч огнем и злобой,
Обросший липким багрецом, с глазами,
Как два карбункула, Пирр ищет старца
Приама».
Так, продолжайте вы.

Полоний

Ей-богу,  принц,  хорошо  прочитано,  с  должной  выразительностью  и с
должным чувством.

Первый актер

«Вот его находит он
Вотще разящим греков; ветхий меч,
Руке строптивый, лег, где опустился,
Не внемля воле; Пирр в неравный бой
Спешит к Приаму; буйно замахнулся;
Уже от свиста дикого меча
Царь падает. Бездушный Илион,
Как будто чуя этот взмах, склоняет
Горящее чело и жутким треском
Пленяет Пирров слух; и меч его,
Вознесшийся над млечною главою
Маститого Приама, точно замер.
Так Пирр стоял, как изверг на картине,
И, словно чуждый воле и свершенью,
Бездействовал.
Но как мы часто видим пред грозой —
Молчанье в небе, тучи недвижимы,
Безгласны ветры, и земля внизу
Тиха, как смерть, и вдруг ужасным громом
Разодран воздух; так, помедлив, Пирра
Проснувшаяся месть влечет к делам;
И никогда не падали, куя,
На броню Марса молоты Циклопов
Так яростно, как Пирров меч кровавый
Пал на Приама.
Прочь, прочь, развратница Фортуна! Боги,
Вы все, весь сонм, ее лишите власти;
Сломайте колесо ей, спицы, обод —
И ступицу с небесного холма
Швырните к бесам!»

Полоний

Это слишком длинно.

Гамлет

Это  пойдет  к  цирюльнику,  вместе  с  вашей  бородой.  —  Прошу тебя,
продолжай;  ему  надо  плясовую  песенку  или непристойный рассказ, иначе он
спит; продолжай; перейди к Гекубе.

Первый актер

«Но кто бы видел жалкую царицу…»

Гамлет

«Жалкую  царицу»?

Полоний

Это хорошо, «жалкую царицу» — это хорошо.

Первый актер

«…Бегущую босой в слепых слезах,
Грозящих пламени; лоскут накинут
На венценосное чело, одеждой
Вкруг родами иссушенного лона —
Захваченная в страхе простыня;
Кто б это видел, тот на власть Фортуны
Устами змея молвил бы хулу;
И если бы ее видали боги,
Когда пред нею, злобным делом тешась,
Пирр тело мужнее кромсал мечом,
Мгновенный вопль исторгшийся у ней, —
Коль смертное их трогает хоть мало, —
Огни очей небесных увлажнил бы
И возмутил богов».

Полоний

Смотрите,  ведь  он  изменился  в  лице,  и  у  него слезы на глазах. —
Пожалуйста, довольно.

Гамлет

Хорошо, ты мне доскажешь остальное потом. — Милостивый мой государь, не
позаботитесь  ли  вы о том, чтобы актеров хорошо устроили? Слышите, пусть их
примут  хорошо,  потому  что  они — обзор и краткие летописи века; лучше вам
после  смерти  получить  плохую  эпитафию,  чем дурной отзыв от них, пока вы
живы.

Полоний

Принц, я их приму сообразно их заслугам.

Гамлет

Черта с два, милейший, много лучше! Если принимать каждого по заслугам,
то   кто   избежит   кнута?  Примите  их  согласно  с  собственною  честью и
достоинством;  чем  меньше  они заслуживают, тем больше славы вашей доброте.
Проводите их.

Полоний

Идемте, господа.

Гамлет

Ступайте за ним, друзья; завтра мы дадим представление.

Полоний и все актеры, кроме первого, уходят.

Послушайте, старый друг; можете вы сыграть «Убийство Гонзаго»?

Первый актер.

Да, принц.

Гамлет

Мы  это  представим  завтра  вечером.  Вы  могли  бы, если потребуется,
выучить  монолог  в каких-нибудь двенадцать или шестнадцать строк, которые я
бы сочинил и вставил туда? Могли бы вы?

Первый актер

Да, принц.

Гамлет

Отлично. Ступайте за этим господином; и смотрите не смейтесь над ним.

Первый актер уходит.

Дорогие мои друзья, я прощусь с вами до вечера; рад вас видеть в Эльсиноре.

Розенкранц

Мой добрый принц!

Гамлет

Итак, храни вас бог!

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Вот я один
О, что за дрянь я, что за жалкий раб!
Не стыдно ли, что этот вот актер
В воображенье, в вымышленной страсти
Так поднял дух свой до своей мечты,
Что от его работы стал весь бледен;
Увлажен взор, отчаянье в лице,
Надломлен голос, и весь облик вторит
Его мечте. И все из-за чего?
Из-за Гекубы! Что ему Гекуба,
Что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?
Что совершил бы он, будь у него
Такой же повод и подсказ для страсти,
Как у меня? Залив слезами сцену,
Он общий слух рассек бы грозной речью,
В безумье вверг бы грешных, чистых — в ужас,
Незнающих — в смятенье и сразил бы
Бессилием и уши и глаза.
А я,
Тупой и вялодушный дурень, мямлю,
Как ротозей, своей же правде чуждый,
И ничего сказать не в силах; даже
За короля, чья жизнь и достоянье
Так гнусно сгублены. Или я трус?
Кто скажет мне: «подлец»? Пробьет башку?
Клок вырвав бороды, швырнет в лицо?
Потянет за нос? Ложь забьет мне в глотку
До самых легких? Кто желает первый?
Ха!
Ей-богу, я бы снес; ведь у меня
И печень голубиная — нет желчи,
Чтоб огорчаться злом; не то давно
Скормил бы я всем коршунам небес
Труп негодяя; хищник и подлец!
Блудливый, вероломный, злой подлец!
О, мщенье!
Ну и осел же я! Как это славно,
Что я, сын умерщвленного отца,
Влекомый к мести небом и геенной,
Как шлюха, отвожу словами душу
И упражняюсь в ругани, как баба,
Как судомойка!
Фу, гадость! К делу, мозг! Гм, я слыхал,
Что иногда преступники в театре
Бывали под воздействием игры
Так глубоко потрясены, что тут же
Свои провозглашали злодеянья;
Убийство, хоть и немо, говорит
Чудесным языком. Велю актерам
Представить нечто, в чем бы дядя видел
Смерть Гамлета; вопьюсь в его глаза;
Проникну до живого; чуть он дрогнет,
Свой путь я знаю. Дух, представший мне,
Быть может, был и дьявол; дьявол властен
Облечься в милый образ; и возможно,
Что, так как я расслаблен и печален, —
А над такой душой он очень мощен, —
Меня он в гибель вводит. Мне нужна
Верней опора. Зрелище — петля,
Чтоб заарканить совесть короля.
(Уходит.)

АКТ III

СЦЕНА 1

Комната в замке
Входят король, королева. Полоний, Офелия, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

И вам не удается разузнать,
Зачем он распаляет эту смуту,
Терзающую дни его покоя
Таким тревожным и опасным бредом?

Розенкранц

Он признается сам, что он расстроен,
Но чем — сказать не хочет ни за что.

Гильденстерн

Расспрашивать себя он не дает
И с хитростью безумства ускользает,
Чуть мы хотим склонить его к признанью
О нем самом.

Королева

А как он принял вас?

Розенкранц

Со всей учтивостью.

Гильденстерн

Но и с большой натянутостью тоже.

Розенкранц

Скуп на вопросы, но непринужден
В своих ответах.

Королева

Вы не домогались,
Чтоб он развлекся?

Розенкранц

Случилось так, что мы перехватили
В дороге некоих актеров; это
Ему сказали мы, и он как будто
Обрадовался даже; здесь они
И, кажется, уже приглашены
Играть пред ним сегодня.

Полоний

Это верно;
И он через меня шлет просьбу вашим
Величествам послушать и взглянуть.

Король

От всей души; и мне отрадно слышать,
Что к этому он склонен. —
Вы, господа, старайтесь в нем усилить
Вкус к удовольствиям.

Розенкранц

Да, государь.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Король

Оставьте нас и вы, моя Гертруда.
Мы, под рукой, за Гамлетом послали,
Чтоб здесь он встретился как бы случайно
С Офелией. А мы с ее отцом,
Законные лазутчики, побудем
Невдалеке, чтобы, незримо видя,
О встрече их судить вполне свободно
И заключить по повеленью принца,
Любовное ль терзанье или нет
Его так мучит.

Королева

Я вам повинуюсь. —
И пусть, Офелия, ваш милый образ
Окажется счастливою причиной
Его безумств, чтоб ваша добродетель
На прежний путь могла его наставить,
Честь принеся обоим.

Офелия

Если б так!

Королева уходит.

Полоний

Ты здесь гуляй, Офелия. — Пресветлый,
Мы скроемся.
(Офелии.)
Читай по этой книге,
Дабы таким занятием прикрасить
Уединенье. В этом все мы грешны, —
Доказано, что набожным лицом
И постным видом мы и черта можем
Обсахарить.

Король
(в сторону)

Ах, это слишком верно!
Как больно мне по совести хлестнул он!
Щека блудницы в наводных румянах
Не так мерзка под лживой красотой,
Как мой поступок под раскраской слов.
О, тягостное бремя!

Полоний

Его шаги; мой государь, идемте
Прочь.

Король и Полоний уходят.
Входит Гамлет.

Гамлет

Быть или не быть — таков вопрос;
Что благородней духом — покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы
Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством? Умереть, уснуть —
И только; и сказать, что сном кончаешь
Тоску и тысячу природных мук,
Наследье плоти, — как такой развязки
Не жаждать? Умереть, уснуть. — Уснуть!
И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;
Какие сны приснятся в смертном сне,
Когда мы сбросим этот бренный шум, —
Вот что сбивает нас; вот где причина
Того, что бедствия так долговечны;
Кто снес бы плети и глумленье века,
Гнет сильного, насмешку гордеца,
Боль презренной любви, судей медливость,
Заносчивость властей и оскорбленья,
Чинимые безропотной заслуге,
Когда б он сам мог дать себе расчет
Простым кинжалом? Кто бы плелся с ношей,
Чтоб охать и потеть под нудной жизнью,
Когда бы страх чего-то после смерти —
Безвестный край, откуда нет возврата
Земным скитальцам, — волю не смущал,
Внушая нам терпеть невзгоды наши
И не спешить к другим, от нас сокрытым?
Так трусами нас делает раздумье,
И так решимости природный цвет
Хиреет под налетом мысли бледным,
И начинанья, взнесшиеся мощно,
Сворачивая в сторону свой ход,
Теряют имя действия. Но тише!
Офелия? — В твоих молитвах, нимфа,
Все, чем я грешен, помяни.

Офелия

Мой принц,
Как поживали вы все эти дни?

Гамлет

Благодарю вас; чудно, чудно, чудно.

Офелия

Принц, у меня от вас подарки есть;
Я вам давно их возвратить хотела;
Примите их, я вас прошу.

Гамлет

Я? Нет;
Я не дарил вам ничего.

Офелия

Нет, принц мой, вы дарили; и слова,
Дышавшие так сладко, что вдвойне
Был ценен дар, — их аромат исчез.
Возьмите же; подарок нам немил,
Когда разлюбит тот, кто подарил.
Вот, принц.

Гамлет

Ха-ха! Вы добродетельны?

Офелия

Мой принц?

Гамлет

Вы красивы?

Офелия

Что ваше высочество хочет сказать?

Гамлет

То,  что  если  вы  добродетельны и красивы, ваша добродетель не должна
допускать собеседований с вашей красотой.

Офелия

Разве   у   красоты,   мой  принц,  может  быть  лучшее  общество,  чем
добродетель?

Гамлет

Да, это правда; потому что власть красоты скорее преобразит добродетель
из того, что она есть, в сводню, нежели сила добродетели превратит красоту в
свое  подобие; некогда это было парадоксом, но наш век это доказывает. Я вас
любил когда-то.

Офелия

Да, мой принц, и я была вправе этому верить.

Гамлет

Напрасно  вы мне верили; потому что, сколько ни прививать добродетель к
нашему старому стволу, он все-таки в нас будет сказываться; я не любил вас.

Офелия

Тем больше была я обманута.

Гамлет

Уйди в монастырь; к чему тебе плодить грешников? Сам я скорее честен; и
все же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не родила
меня  на  свет;  я очень горд, мстителен, честолюбив; к моим услугам столько
прегрешений,  что  мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать, воображения,
чтобы  придать  им  облик,  и  времени,  чтобы  их  совершить.  К чему таким
молодцам,  как я, пресмыкаться между небом и землей? Все мы — отпетые плуты,
никому из нас не верь. Ступай в монастырь. Где ваш отец?

Офелия

Дома, принц.

Гамлет

Пусть  за ним запирают двери, чтобы он разыгрывал дурака только у себя.
Прощайте.

Офелия

О, помоги ему, всеблагое небо!

Гамлет

Если  ты  выйдешь  замуж, то вот какое проклятие я тебе дам в приданое:
будь  ты  целомудренна,  как  лед, чиста, как снег, ты не избегнешь клеветы.
Уходи  в  монастырь; прощай. Или, если уж ты непременно хочешь замуж, выходи
замуж за дурака; потому что умные люди хорошо знают, каких чудовищ вы из них
делаете. В монастырь — и поскорее. Прощай.

Офелия

О силы небесные, исцелите его!

Гамлет

Слышал  я  и  про  ваше  малевание, вполне достаточно; бог дал вам одно
лицо,  а  вы  себе  делаете  другое;  вы  приплясываете, вы припрыгиваете, и
щебечете,  и даете прозвища божьим созданиям, и хотите, чтоб ваше беспутство
принимали  за  неведение.  Нет,  с  меня  довольно;  это свело меня с ума. Я
говорю,  у  нас  не  будет  больше  браков;  те, кто уже в браке, все, кроме
одного, будут жить; прочие останутся, как они есть. В монастырь. (Уходит).

Офелия

О, что за гордый ум сражен! Вельможи,
Бойца, ученого — взор, меч, язык;
Цвет и надежда радостной державы,
Чекан изящества, зерцало вкуса,
Пример примерных — пал, пал до конца!
А я, всех женщин жалче и злосчастней,
Вкусившая от меда лирных клятв,
Смотрю, как этот мощный ум скрежещет,
Подобно треснувшим колоколам,
Как этот облик юности цветущей
Растерзан бредом; о, как сердцу снесть:
Видав былое, видеть то, что есть!

Король и Полоний возвращаются.

Король

Любовь? Не к ней его мечты стремятся.
И речь его, хоть в ней и мало строя.
Была не бредом. У него в душе
Уныние высиживает что-то;
И я боюсь, что вылупиться может
Опасность; чтоб ее предотвратить,
Я, быстро рассудив, решаю так:
Он в Англию отправится немедля,
Сбирать недополученную дань;
Быть может, море, новые края
И перемена зрелищ истребят
То, что засело в сердце у него,
Над чем так бьется мозг, обезобразив
Его совсем. Что ты об этом скажешь?

Полоний

Так будет хорошо; а все ж, по мне,
Начало и причина этой скорби —
В отвергнутой любви. — Ну, что, Офелия?
О принце можешь нам не сообщать,
Все было слышно. — Государь, да будет
По-вашему; но после представленья
Пусть королева-мать его попросит
Открыться ей; пусть говорит с ним прямо.
Дозвольте мне прислушаться. И если
Он будет запираться, вы его
Пошлите в Англию иль заточите,
Куда сочтете мудрым.

Король

Да, нет спора.
Безумье сильных требует надзора.

СЦЕНА 2

Зала в замке.
Входят Гамлет и актеры.

Гамлет

Произносите  монолог, прошу вас, как я вам его прочел, легким языком; а
если  вы  станете  его горланить, как это у вас делают многие актеры, то мне
было  бы  одинаково  приятно,  если  бы мои строки читал бирюч. И не слишком
пилите воздух руками, вот этак; но будьте во всем ровны, ибо в самом потоке,
в  буре и, я бы сказал, в смерче страсти вы должны усвоить и соблюдать меру,
которая  придавала бы ей мягкость. О, мне возмущает душу, когда я слышу, как
здоровенный, лохматый детина рвет страсть в клочки, прямо-таки в лохмотья, и
раздирает уши партеру, который по большей части ни к чему не способен, кроме
невразумительных  пантомим  и  шума;  я бы отхлестал такого молодца, который
старается  перещеголять Термаганта; они готовы Ирода переиродить; прошу вас,
избегайте этого.

Первый актер

Я ручаюсь вашей чести.

Гамлет

Не  будьте  также  и  слишком вялы, но пусть ваше собственное разумение
будет  вашим  наставником,  сообразуйте  действие с речью, речь с действием,
причем  особенно наблюдайте, чтобы не переступать простоты природы; ибо все,
что  так преувеличено, противно назначению лицедейства, чья цель как прежде,
так  и  теперь  была  и есть — держать как бы зеркало перед природой, являть
добродетели  ее  же  черты, спеси — ее же облик, а всякому веку и сословию —
его подобие и отпечаток. Если это переступить или же этого не достигнуть, то
хотя  невежду  это  и  рассмешит,  однако  же  ценитель будет огорчен; а его
суждение, как вы и сами согласитесь, должно перевешивать целый театр прочих.
Ах, есть актеры, — и я видел, как они играли, и слышал, как иные их хвалили,
и  притом  весьма,  —  которые,  если  не  грех так выразиться, и голосом не
обладая христианским, и поступью не похожие ни на христиан, ни на язычников,
ни  вообще на людей, так ломались и завывали, что мне думалось, не сделал ли
их  какой-нибудь поденщик природы, и сделал плохо, до того отвратительно они
подражали человеку.

Первый актер

Надеюсь, мы более или менее искоренили это у себя.

Гамлет

Ах,  искорените совсем. А тем, кто у вас играет шутов, давайте говорить
не  больше,  чем  им  полагается; потому что среди них бывают такие, которые
сами  начинают  смеяться,  чтобы  рассмешить  известное количество пустейших
зрителей,  хотя  как  раз  в  это  время  требуется внимание к какому-нибудь
важному  месту  пьесы; это пошло и доказывает весьма прискорбное тщеславие у
того дурака, который так делает. Идите приготовьтесь.

Актеры уходят.
Входят Полоний, Розенкранц и Гильденстерн.

Ну что, сударь мой? Желает король послушать это произведение?

Полоний

И королева также, и притом немедленно.

Гамлет

Скажите актерам поторопиться.

Полоний уходит.

Не поможете ли и вы оба поторопить их?

Розенкранц и Гильденстерн

Да, принц.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Гамлет
Эй! Горацио!

Входит Горацио.

Горацио

Здесь, принц, к услугам вашим.

Гамлет

Горацио, ты лучший из людей,
С которыми случалось мне сходиться.

Горацио

О принц…

Гамлет

Нет, не подумай, я не льщу;
Какая мне в тебе корысть, раз ты
Одет и сыт одним веселым нравом?
Таким не льстят. Пусть сахарный язык
Дурацкую облизывает пышность
И клонится проворное колено
Там, где втираться прибыльно. Ты слышишь?
Едва мой дух стал выбирать свободно
И различать людей, его избранье
Отметило тебя; ты человек,
Который и в страданиях не страждет
И с равной благодарностью приемлет
Гнев и дары судьбы; благословен,
Чьи кровь и разум так отрадно слиты,
Что он не дудка в пальцах у Фортуны,
На нем играющей. Будь человек
Не раб страстей, — и я его замкну
В средине сердца, в самом сердце сердца,
Как и тебя. Достаточно об этом.
Сегодня перед королем играют;
Одна из сцен напоминает то,
Что я тебе сказал про смерть отца;
Прошу тебя, когда ее начнут,
Всей силою души следи за дядей;
И если в нем при некоих словах
Сокрытая вина не содрогается,
To, значит, нам являлся адский дух
И у меня воображенье мрачно,
Как кузница Вулкана. Будь позорче;
К его лицу я прикую глаза,
А после мы сличим сужденья наши
И взвесим виденное.

Горацио

Хорошо.
Когда он утаит хоть что-нибудь
И ускользнет, то я плачу за кражу.

Гамлет

Они идут; мне надо быть безумным;
Садись куда-нибудь.

Датский  марш.  Трубы. Входят король, королева. Полоний, Офелия, Розенкранц,
Гильденстерн  и  другие  приближенные  вельможи  вместе  со стражей, несущей
факелы.

Король

Как поживает наш племянник Гамлет?

Гамлет

Отлично,   ей-же-ей;  живу  на  хамелеоновой  пище,  питаюсь  воздухом,
пичкаюсь обещаниями; так не откармливают и каплунов.

Король

Этот ответ ко мне не относится, Гамлет; эти слова не мои.

Гамлет

Да;  и  не мои больше. (Полонию.) Сударь мой, вы говорите, что когда-то
играли в университете?

Полоний

Играл, мой принц, и считался хорошим актером.

Гамлет

А что же вы изображали?

Полоний

Я изображал Юлия Цезаря; я был убит на Капитолии; меня убил Брут.

Гамлет

С его стороны было очень брутально убить столь капитальное тело. — Что,
актеры готовы?

Розенкранц

Да, мой принц; они ожидают ваших распоряжений.

Королева

Поди сюда, мой милый Гамлет, сядь возле меня.

Гамлет

Нет, дорогая матушка, здесь есть металл более притягательный.

Полоний
(тихо, королю)

Ого, вы слышите?

Гамлет

Сударыня, могу я прилечь к вам на колени? (Ложится к ногам Офелии.)

Офелия

Нет, мой принц.

Гамлет

Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?

Офелия

Да, мой принц.

Гамлет

Вы думаете, у меня были грубые мысли?

Офелия

Я ничего не думаю, мой принц.

Гамлет

Прекрасная мысль — лежать между девичьих ног.

Офелия

Что, мой принц?

Гамлет

Ничего.

Офелия

Вам весело, мой принц?

Гамлет

Кому? Мне?

Офелия

Да, мой принц.

Гамлет

О  господи,  я попросту скоморох. Да что и делать человеку, как не быть
веселым?  Вот посмотрите, как радостно смотрит моя мать, а нет и двух часов,
как умер мой отец.

Офелия

Нет, тому уже дважды два месяца, мой принц.

Гамлет

Так  давно?  Ну,  так  пусть  дьявол  носит  черное,  а я буду ходить в
соболях.  О  небо!  Умереть два месяца тому назад и все еще не быть забытым?
Тогда  есть  надежда, что память о великом человеке может пережить его жизнь
на целых полгода; но, клянусь владычицей небесной, он должен строить церкви;
иначе  ему  грозит  забвение,  как коньку-скакунку, чья эпитафия: «О стыд, о
стыд! Конек-скакунок позабыт!»

Играют гобои. Начинается пантомима.

Входят  актеры — король и королева; весьма нежно королева обнимает его, а он
ее.  Она становится на колени и делает ему знаки уверения. Он поднимает ее я
склоняет  голову к ней на плечо; ложится на цветущий дерн; она, видя, что он
уснул, покидает его. Вдруг входит человек, снимает с него корону, целует ее,
вливает  яд  в  уши  королю  и уходит. Возвращается королева, застает короля
мертвым  и  разыгрывает  страстное  действие.  Отравитель, с двумя или тремя
безмолвными,  входит снова, делая вид что скорбит вместе с нею. Мертвое тело
уносят  прочь.  Отравитель  улещивает королеву дарами; вначале она как будто
недовольна и несогласна, но наконец принимает его любовь. Все уходят.

Офелия

Что это значит, мой принц?

Гамлет

Это  крадущееся  малечо, это значит «злодейство».

Офелия

Может быть, эта сцена показывает содержание пьесы?

Входит Пролог.

Гамлет

Мы  это  узнаем  от  этого  молодца;  актеры не умеют хранить тайн, они
всегда все скажут.

Офелия

Он нам скажет, что значило то, что они сейчас показывали?

Гамлет

Да,  как и все то, что вы ему покажете; вы не стыдитесь ему показать, а
он не постыдится сказать вам, что это значит.

Офелия

Вы нехороший, вы нехороший; я буду следить за представлением.

Пролог

«Пред нашим представлением
Мы просим со смирением
Нас подарить терпением».
(Уходит.)

Гамлет

Что это: пролог или стихи для перстня?

Офелия

Это коротко, мой принц.

Гамлет

Как женская любовь.

Входят актеры — король и королева.

Актер-король

«Се тридцать раз круг моря и земли
Колеса Феба в беге обтекли,
И тридцатью двенадцать лун на нас
Сияло тридцатью двенадцать раз,
С тех пор как нам связал во цвете дней
Любовь, сердца и руки Гименей».

Актер-королева

«Пусть столько ж лун и солнц сочтем мы вновь
Скорей, чем в сердце кончится любовь!
Но только, ах, ты с некоторых пор
Так озабочен, утомлен и хвор,
Что я полна волненья. Но оно
Тебя ничуть печалить не должно;
Ведь в женщине любовь и страх равны:
Их вовсе нет, или они сильны.
Мою любовь ты знаешь с юных дней;
Так вот и страх мой соразмерен с ней.
Растет любовь, растет и страх в крови;
Где много страха, много и любви».

Актер-король

«Да, нежный друг, разлуки близок час;
Могучих сил огонь во мне погас;
А ты на милом свете будешь жить
В почете и любви; и, может быть,
С другим супругом ты…»

Актер-королева

«О, пощади!
Предательству не жить в моей груди.
Второй супруг — проклятие и стыд!
Второй — для тех, кем первый был убит».

Гамлет
(в сторону)

Полынь, полынь!

Актер-королева

«Тех, кто в замужество вступает вновь,
Влечет одна корысть, а не любовь;
И мертвого я умерщвлю опять,
Когда другому дам себя обнять».

Актер-король

«Я верю, да, так мыслишь ты сейчас,
Но замыслы недолговечны в нас.
Подвластны нашей памяти они:
Могуче их рожденье, хрупки дни;
Так плод неспелый к древу прикреплен,
Но падает, когда созреет он.
Вполне естественно, из нас любой
Забудет долг перед самим собой;
Тому, что в страсти было решено,
Чуть минет страсть, забвенье суждено.
И радость и печаль, бушуя в нас,
Свои решенья губят в тот же час;
Где смех, там плач, — они дружнее всех;
Легко смеется плач и плачет смех.
Не вечен мир, и все мы видим вновь,
Как счастью вслед меняется любовь;
Кому кто служит — мудрый, назови:
Любовь ли счастью, счастье ли любви?
Вельможа пал, — он не найдет слуги;
Бедняк в удаче, — с ним дружат враги;
И здесь любовь за счастьем вслед идет;
Кому не нужно, тот друзей найдет,
А кто в нужде спешит к былым друзьям,
Тот в недругов их превращает сам.
Но чтобы речь к началу привести:
Дум и судеб столь разнствуют пути,
Что нашу волю рушит всякий час;
Желанья — наши, их конец вне нас;
Ты новый брак отвергла наперед,
Но я умру — и эта мысль умрет».

Актер-королева

«Земля, не шли мне снеди, твердь — лучей!
Исчезни, радость дня, покой ночей!
Мои надежды да поглотит тьма!
Да ждут меня хлеб скудный и тюрьма!
Все злобное, чем радость смущена,
Мои мечты да истребит до дна!
И здесь и там да будет скорбь со мной,
Коль, овдовев, я стану вновь женой!»

Гамлет

Что если она теперь это нарушит!

Актер-король

«Нет глубже клятв. Мой друг, оставь меня;
Я утомлен и рад тревогу дня
Рассеять сном».
(Засыпает.)

Актер-королева

«Пусть дух твой отдохнет,
И пусть вовек не встретим мы невзгод»,
(Уходит.)

Гамлет

Сударыня, как вам нравится эта пьеса?

Королева

Эта женщина слишком щедра на уверения, по-моему.

Гамлет

О, ведь она сдержит слово.

Король

Ты слышал содержание? Здесь нет ничего предосудительного?

Гамлет

Нет-нет;   они   только  шутят,  отравляют  ради  шутки;  ровно  ничего
предосудительного.

Король

Как называется пьеса?

Гамлет

«Мышеловка».  —  Но  в каком смысле? В переносном. Эта пьеса изображает
убийство, совершенное в Вене; имя герцога — Гонзаго; его жена — Баптиста; вы
сейчас  увидите; это подлая история; но не все ли равно? Вашего величества и
нас,  у  которых  душа чиста, это не касается; пусть кляча брыкается, если у
нее ссадина; у нас загривок не натерт.

Входит актер Луциан.

Это некий Луциан, племянник короля.

Офелия

Вы отличный хор, мой принц.

Гамлет

Я  бы мог служить толкователем вам и вашему милому, если бы мог видеть,
как эти куклы пляшут.

Офелия

Вы колки, мой принц, вы колки.

Гамлет

Вам пришлось бы постонать, прежде чем притупится мое острие.

Офелия

Все лучше и все хуже.

Гамлет

Так  и  вы  должны  брать  себе  мужей.  — Начинай, убийца. Да брось же
проклятые свои ужимки и начинай. Ну: «Взывает к мщенью каркающий ворон».

Луциан

«Рука тверда, дух черен, верен яд,
Час дружествен, ничей не видит взгляд;
Тлетворный сок полночных трав, трикраты
Пронизанный проклятием Гекаты,
Твоей природы страшным волшебством
Да истребится ныне жизнь в живом».
(Вливает яд в ухо спящему.)

Гамлет

Он  отравляет  его  в  саду  ради его державы. Его зовут Гонзаго. Такая
повесть  имеется  и  написана  отменнейшим  итальянским  языком.  Сейчас  вы
увидите, как убийца снискивает любовь Гонзаговой жены.

Офелия

Король встает!

Гамлет

Что? Испугался холостого выстрела!

Королева

Что с вашим величеством?

Полоний

Прекратите игру!

Король

Дайте сюда огня. — Уйдем!

Все

Огня, огня, огня!

Все, кроме Гамлета и Горацио, уходят.

Гамлет

Олень подстреленный хрипит,
А лани — горя нет.
Тот — караулит, этот — спит.
Уж так устроен свет.
Неужто  с этим, сударь мой, и с лесом перьев, — если в остальном судьба
обошлась  бы  со  мною,  как турок, — да с парой прованских роз на прорезных
башмаках я не получил бы места в труппе актеров, сударь мой?

Горацио

С половинным паем.

Гамлет

С целым, по-моему.
Мой милый Дамон, о поверь,
На этом троне цвел
Второй Юпитер; а теперь
Здесь царствует — павлин.

Горацио

Вы могли бы сказать в рифму.

Гамлет

О дорогой Горацио, я за слова призрака поручился бы тысячью золотых. Ты
заметил?

Горацио

Очень хорошо, мой принц.

Гамлет

При словах об отравлении?

Горацио

Я очень зорко следил за ним.

Розенкранц и Гильденстерн возвращаются.

Гамлет

Ха-ха! Эй, музыку! Эй, флейты! —
Раз королю не нравятся спектакли,
То, значит, он не любит их, не так ли?
Эй, музыку!

Гильденстерн

Мой добрый принц, разрешите сказать вам два слова.

Гамлет

Сударь мой, хоть целую историю.

Гильденстерн

Король…

Гамлет

Да, сударь мой, что с ним?

Гильденстерн

Удалился, и ему очень не по себе.

Гамлет

От вина, сударь мой?

Гильденстерн

Нет, мой принц, скорее от желчи.

Гамлет

Ваша  мудрость  выказала  бы себя более богатой, если бы вы сообщили об
этом  его  врачу;  потому  что если за его очищение возьмусь я, то, пожалуй,
погружу его в еще пущую желчь.

Гильденстерн

Мой  добрый  принц,  приведите  вашу  речь  в  некоторый  порядок  и не
отклоняйтесь так дико от моего предмета.

Гамлет

Сударь мой, я смирен; повествуйте.

Гильденстерн

Королева, ваша мать, в величайшем сокрушении духа послала меня к вам.

Гамлет

Милости прошу.

Гильденстерн

Нет, мой добрый принц, эта любезность не того свойства, как нужно. Если
вам  угодно будет дать мне здравый ответ, я исполню приказание вашей матери;
если нет, то мое поручение окончится тем, что вы меня отпустите и я удалюсь.

Гамлет

Сударь мой, я не могу.

Гильденстерн

Чего, мой принц?

Гамлет

Дать  вам  здравый  ответ:  рассудок  мой  болен; но, сударь мой, такой
ответ,  какой  я могу дать, к вашим услугам, или, вернее, как вы говорите, к
услугам  моей  матери;  итак,  довольно  этого, и к делу: моя мать, говорите
вы…

Розенкранц

Так   вот,   она  говорит  ваши  поступки  повергли  ее  в  изумление и
недоумение.

Гамлет

О,  чудесный  сын,  который  может  так  удивлять  свою мать! А за этим
материнским изумлением ни чего не следует по пятам? Поведайте.

Розенкранц

Она желает поговорить с вами у себя в комнате, прежде чем вы пойдете ко
сну.

Гамлет

Мы  повинуемся,  хотя  бы она десять раз была нашей матерью. Есть у вас
еще какие-нибудь дела ко мне?

Розенкранц

Мой принц, вы когда-то любили меня.

Гамлет

Так же, как и теперь, клянусь этими ворами и грабителями.

Розенкранц

Мой  добрый  принц,  в  чем  причина  вашего  расстройства?  Вы же сами
заграждаете дверь своей свободе, отстраняя вашего друга от ваших печалей.

Гамлет

Сударь мой, у меня нет никакой будущности.

Розенкранц

Как  это  может  быть,  когда  у  вас  есть  голос самого короля, чтобы
наследовать датский престол?

Гамлет

Да,   сударь   мой,  но  «пока  трава  растет…»  —  пословица  слегка
заплесневелая.

Возвращаются музыканты с флейтами.

А,  флейты!  Дайте-ка  мне  одну.  —  Отойдите  в  сторону.  — Почему вы все
стараетесь гнать меня по ветру, словно хотите загнать меня в сеть?

Гильденстерн

О, мой принц, если моя преданность слишком смела, то это моя любовь так
неучтива.

Гамлет

Я это не совсем понимаю. Не сыграете ли вы на этой дудке?

Гильденстерн

Мой принц, я не умею.

Гамлет

Я вас прошу.

Гильденстерн

Поверьте мне, я не умею.

Гамлет

Я вас умоляю.

Гильденстерн

Я и держать ее не умею, мой принц.

Гамлет

Это  так  же  легко, как лгать; управляйте этими отверстиями при помощи
пальцев, дышите в нее ртом, и она заговорит красноречивейшей музыкой. Видите
— вот это лады.

Гильденстерн

Но  я  не  могу  извлечь  из  них  никакой  гармонии;  я не владею этим
искусством.

Гамлет

Вот  видите,  что за негодную вещь вы из меня делаете? На мне вы готовы
играть;  вам кажется, что мои лады вы знаете; вы хотели бы исторгнуть сердце
моей тайны; вы хотели бы испытать от самой низкой моей ноты до самой вершины
моего  звука; а вот в этом маленьком снаряде — много музыки, отличный голос;
однако  вы  не  можете  сделать  так,  чтобы он заговорил. Черт возьми, или,
по-вашему,  на  мне  легче  играть, чем на дудке? Назовите меня каким угодно
инструментом, — вы хоть и можете меня терзать, но играть на мне не можете.

Возвращается Полоний.

Благослови вас бог, сударь мой!

Полоний

Принц, королева желала бы поговорить с вами, и тотчас же.

Гамлет

Вы видите вон то облако, почти что вроде верблюда?

Полоний

Ей-богу, оно действительно похоже на верблюда.

Гамлет

По-моему, оно похоже на ласточку.

Полоний

У него спина, как у ласточки.

Гамлет

Или как у кита?

Полоний

Совсем как у кита.

Гамлет

Ну,  так  я  сейчас приду к моей матери. (В сторону.) Они меня совсем с
ума сведут. — Я сейчас приду.

Полоний

Я так и скажу. (Уходит.)

Гамлет

Сказать «сейчас» легко. — Оставьте меня, друзья.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Теперь как раз тот колдовской час ночи,
Когда гроба зияют и заразой
Ад дышит в мир; сейчас я жаркой крови
Испить бы мог и совершить такое,
Что день бы дрогнул. Тише! Мать звала.
О сердце, не утрать природы; пусть
Душа Нерона в эту грудь не внидет;
Я буду с ней жесток, но я не изверг;
Пусть речь грозит кинжалом, не рука;
Язык и дух да будут лицемерны;
Хоть на словах я причиню ей боль,
Дать скрепу им, о сердце, не дозволь!
(Уходит.)

СЦЕНА 3

Комната в замке.
Входят король, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

Он ненавистен мне, да и нельзя.
Давать простор безумству. Приготовьтесь;
Я вас снабжу немедля полномочьем,
И вместе с вами он отбудет в Англию;
Наш сан не может потерпеть соседство
Опасности, которую всечасно
Грозит нам бред его.

Гильденстерн

Мы снарядимся;
Священная и правая забота —
Обезопасить эту тьму людей,
Живущих и питающихся вашим
Величеством.

Розенкранц

Жизнь каждого должна
Всей крепостью и всей броней души
Хранить себя от бед; а наипаче
Тот дух, от счастья коего зависит
Жизнь множества. Кончина государя
Не одинока, но влечет в пучину
Все, что вблизи: то как бы колесо,
Поставленное на вершине горной,
К чьим мощным спицам тысячи предметов
Прикреплены; когда оно падет,
Малейший из придатков будет схвачен
Грозой крушенья. Искони времен
Монаршей скорби вторят общий стон.

Король

Готовьтесь, я прошу вас, в скорый путь;
Пора связать страшилище, что бродит
Так нестреноженно.

Розенкранц и Гильденстерн

Мы поспешим.

Розенкранц и Гильденстерн уходят. Входит Полоний.

Полоний

Мой государь, он к матери пошел;
Я спрячусь за ковром, чтоб слышать все;
Ручаюсь вам, она его приструнит;
Как вы сказали — и сказали мудро, —
Желательно, чтоб кто-нибудь другой,
Не только мать — природа в них пристрастна, —
Внимал ему. Прощайте, государь;
Я к вам зайду, пока вы не легли,
Сказать, что я узнал.

Король

Благодарю.

Полоний уходит.

О, мерзок грех мой, к небу он смердит;
На нем старейшее из всех проклятий —
Братоубийство! Не могу молиться,
Хотя остра и склонность, как и воля;
Вина сильней, чем сильное желанье,
И, словно тот, кто призван к двум делам,
Я медлю и в бездействии колеблюсь.
Будь эта вот проклятая рука
Плотней самой себя от братской крови,
Ужели у небес дождя не хватит
Омыть ее, как снег? На что и милость,
Как не на то, чтоб стать лицом к вине?
И что в молитве, как не власть двойная —
Стеречь наш путь и снискивать прощенье
Тому, кто пал? Вот, я подъемлю взор, —
Вина отпущена. Но что скажу я?
«Прости мне это гнусное убийство»?
Тому не быть, раз я владею всем,
Из-за чего я совершил убийство:
Венцом, и торжеством, и королевой.
Как быть прощенным и хранить свой грех?
В порочном мире золотой рукой
Неправда отстраняет правосудье
И часто покупается закон
Ценой греха; но наверху не так:
Там кривды нет, там дело предлежит
Воистине, и мы принуждены
На очной ставке с нашею виной
Свидетельствовать. Что же остается?
Раскаянье? Оно так много может.
Но что оно тому, кто нераскаян?
О жалкий жребий! Грудь чернее смерти!
Увязший дух, который, вырываясь,
Лишь глубже вязнет! Ангелы, спасите!
Гнись, жесткое колено! Жилы сердца!
Смягчитесь, как у малого младенца!
Все может быть еще и хорошо.
(Отходит в сторону и становится на колени.)

Входит Гамлет.

Гамлет

Теперь свершить бы все, — он на молитве;
И я свершу; и он взойдет на небо;
И я отмщен. Здесь требуется взвесить:
Отец мой гибнет от руки злодея,
И этого злодея сам я шлю
На небо.
Ведь это же награда, а не месть!
Отец сражен был в грубом пресыщенье,
Когда его грехи цвели, как май;
Каков расчет с ним, знает только небо.
Но по тому, как можем мы судить,
С ним тяжело: и буду ль я отмщен,
Сразив убийцу в чистый миг молитвы,
Когда он в путь снаряжен и готов?
Нет.
Назад, мой меч, узнай страшней обхват;
Когда он будет пьян, или во гневе,
Иль в кровосмесных наслажденьях ложа;
В кощунстве, за игрой, за чем-нибудь,
В чем нет добра. — Тогда его сшиби,
Так, чтобы пятками брыкнул он в небо
И чтоб душа была черна, как ад,
Куда она отправится. — Мать ждет, —
То лишь отсрочку врач тебе дает.
(Уходит.)

Король
(вставая)

Слова летят, мысль остается тут;
Слова без мысли к небу не дойдут.
(Уходит.)

СЦЕНА 4

Комната королевы.
Входят королева и Полоний.

Полоний

Сейчас придет он. Будьте с ним построже;
Скажите, что он слишком дерзко шутит,
Что вы его спасли, став между ним
И грозным гневом. Я укроюсь тут.
Прошу вас, будьте круты.

Гамлет
(за сценой)

Мать, мать, мать!

Королева

Я вам ручаюсь; за меня не бойтесь.
Вы отойдите; он идет, я слышу.

Полоний прячется за ковром. Входит Гамлет.

Гамлет

В чем дело, мать, скажите?

Королева

Сын, твой отец тобой обижен тяжко.

Гамлет

Мать, мой отец обижен вами тяжко.

Королева

Не отвечайте праздным языком.

Гамлет

Не вопрошайте грешным языком.

Королева

Что это значит, Гамлет?

Гамлет

Что вам надо?

Королева

Вы позабыли, кто я?

Гамлет

Нет, клянусь.
Вы королева, дядина жена;
И — о, зачем так вышло! — вы мне мать.

Королева

Так пусть же с вами говорят другие.

Гамлет

Нет, сядьте; вы отсюда не уйдете,
Пока я в зеркале не покажу вам
Все сокровеннейшее, что в вас есть.

Королева

Что хочешь ты? Меня убить ты хочешь?
О, помогите!

Полоний
(за ковром)

Эй, люди! Помогите, помогите!

Гамлет
(обнажая шпагу)

Что? Крыса?
(Пронзает ковер.)
Ставлю золотой, — мертва!

Полоний
(за ковром)
Меня убили!
(Падает и умирает.)

Королева

Боже, что ты сделал?

Гамлет

Я сам не знаю; это был король?

Королева

Что за кровавый и шальной поступок!

Гамлет

Немногим хуже, чем в грехе проклятом,
Убив царя, венчаться с царским братом.

Королева

Убив царя?

Гамлет
Да, мать, я так сказал.
(Откидывает ковер и обнаруживает Полония.)
Ты, жалкий, суетливый шут, прощай!
Я метил в высшего; прими свой жребий;
Вот как опасно быть не в меру шустрым. —
Рук не ломайте. Тише! Я хочу
Ломать вам сердце; я его сломаю,
Когда оно доступно проницанью,
Когда оно проклятою привычкой
Насквозь не закалилось против чувств.

Королева

Но что я сделала, что твой язык
Столь шумен предо мной?

Гамлет

Такое дело,
Которое пятнает лик стыда,
Зовет невинность лгуньей, на челе
Святой любви сменяет розу язвой;
Преображает брачные обеты
В посулы игрока; такое дело,
Которое из плоти договоров
Изъемлет душу, веру превращает
В смешенье слов; лицо небес горит;
И этa крепь и плотная громада
С унылым взором, как перед Судом,
Скорбит о нем.

Королева

Какое ж это дело,
Чье предваренье так гремит и стонет?

Гамлет

Взгляните, вот портрет, и вот другой,
Искусные подобия двух братьев.
Как несравненна прелесть этих черт;
Чело Зевеса; кудри Аполлона;
Взор, как у Марса, — властная гроза;
Осанкою — то сам гонец Меркурий
На небом лобызаемой скале;
Поистине такое сочетанье,
Где каждый бог вдавил свою печать,
Чтоб дать вселенной образ человека.
Он был ваш муж. Теперь смотрите дальше.
Вот ваш супруг, как ржавый колос, насмерть
Сразивший брата. Есть у вас глаза?
С такой горы пойти в таком болоте
Искать свой корм! О, есть у вас глаза?
То не любовь, затем что в ваши годы
Разгул в крови утих, — он присмирел
И связан разумом; а что за разум
Сравнит то с этим? Чувства есть у вас,
Раз есть движенья; только эти чувства
Разрушены; безумный различил бы,
И, как бы чувства ни служили бреду,
У них бы все ж явился некий выбор
Перед таким несходством. Что за бес
Запутал вас, играя с вами в жмурки?
Глаза без ощупи, слепая ощупь,
Слух без очей и рук, нюх без всего,
Любого чувства хилая частица
Так не сглупят.
О стыд! Где твой румянец? Ад мятежный,
Раз ты бесчинствуешь в костях матроны,
Пусть пламенная юность чистоту,
Как воск, растопит; не зови стыдом,
Когда могучий пыл идет на приступ,
Раз сам мороз пылает и рассудок
Случает волю.

Королева

О, довольно, Гамлет:
Ты мне глаза направил прямо в душу,
И в ней я вижу столько черных пятен,
Что их ничем не вывести.

Гамлет

Нет, жить
В гнилом поту засаленной постели,
Варясь в разврате, нежась и любясь
На куче грязи…

Королева

О, молчи, довольно!
Ты уши мне кинжалами пронзаешь.
О, пощади!

Гамлет

Убийца и холоп;
Смерд, мельче в двадцать раз одной десятой
Того, кто был вам мужем; шут на троне;
Вор, своровавший власть и государство,
Стянувший драгоценную корону
И сунувший ее в карман!

Королева

Довольно!

Гамлет

Король из пестрых тряпок…

Входит Призрак.

Спаси меня и осени крылами,
О воинство небес! — Чего ты хочешь,
Блаженный образ?

Королева

Горе, он безумен!

Гамлет

Иль то упрек медлительному сыну
За то, что, упуская страсть и время,
Он не свершает страшный твой приказ?
Скажи!

Призрак

Не забывай. Я посетил тебя,
Чтоб заострить притупленную волю.
Но, видишь, страх сошел на мать твою.
О, стань меж ней и дум ее бореньем;
Воображенье мощно в тех, кто слаб;
Заговори с ней, Гамлет.

Гамлет

Что с вами, госпожа?

Королева

Ах, что с тобой,
Что ты глаза вперяешь в пустоту
И бестелесный воздух вопрошаешь?
Из глаз твоих твой дух взирает дико;
И, словно полк, разбуженный тревогой,
Твои как бы живые волоса
Поднялись и стоят. О милый сын,
Пыл и огонь волненья окропи
Спокойствием холодным. Что ты видишь?

Гамлет

Его, его! Смотрите, как он бледен!
Его судьба и вид, воззвав к каменьям,
Растрогали бы их. — О, не смотри;
Твой скорбный облик отвратит меня
От грозных дел; то, что свершить я должен,
Свой цвет утратит: слезы вместо крови!

Королева

С кем ты беседуешь?

Гамлет

Вы ничего
Не видите?

Королева

Нет, то, что есть, я вижу.

Гамлет

И ничего не слышали?

Королева

Нас только.

Гамлет

Да посмотрите же! Вот он, уходит!
Отец, в таком же виде, как при жизни!,
Смотрите, вот, он перешел порог!

Призрак уходит.

Королева

То лишь созданье твоего же мозга;
В бесплотных грезах умоисступленье
Весьма искусно.

Гамлет

«Умоисступленье»?
Мой пульс, как ваш, размеренно звучит
Такой же здравой музыкой; не бред
То, что сказал я; испытайте тут же,
И я вам все дословно повторю, —
А бред отпрянул бы. Мать, умоляю,
Не умащайте душу льстивой мазью,
Что это бред мой, а не ваш позор;
Она больное место лишь затянет,
Меж тем как порча все внутри разъест
Незримо. Исповедайтесь пред небом,
Покайтесь в прошлом, стерегитесь впредь
И плевелы не удобряйте туком.
Простите мне такую добродетель;
Ведь добродетель в этот жирный век
Должна просить прощенья у порока,
Молить согбенна, чтоб ему помочь.

Королева

О милый Гамлет, ты рассек мне сердце.

Гамлет

Отбросьте же дурную половину
И с лучшею живите в чистоте.
Покойной ночи; но не спите с дядей.
Раз нет ее, займите добродетель.
Привычка — это чудище, что гложет
Все чувства, этот дьявол — все же ангел
Тем, что свершенье благородных дел
Он точно так же наряжает в платье
Вполне к лицу. Сегодня воздержитесь,
И это вам невольно облегчит
Дальнейшую воздержность; дальше — легче;
Обычай может смыть чекан природы
И дьявола смирить иль прочь извергнуть
С чудесной силой. Так покойной ночи;
Когда возжаждете благословенья,
Я к вам за ним приду. — Что до него,
(указывает на Полония)
То я скорблю; но небеса велели,
Им покарав меня и мной его,
Чтобы я стал бичом их и слугою.
О нем я позабочусь и отвечу
За смерть его. — Итак, покойной ночи.
Из жалости я должен быть жесток;
Плох первый шаг, но худший недалек.
Еще два слова.

Королева

Что должна я делать?

Гамлет

Отнюдь не то, что я сейчас сказал:
Пусть вас король к себе в постель заманит;
Щипнет за щечку; мышкой назовет;
А вы за грязный поцелуй, за ласку
Проклятых пальцев, гладящих вам шею,
Ему распутайте все это дело, —
Что вовсе не безумен я, а просто
Хитер безумно. Пусть он это знает;
Ведь как прекрасной, мудрой королеве
Скрыть от кота, нетопыря, от жабы
Такую тайну? Кто бы это мог?
Нет, вопреки рассудку и доверью.
Взберитесь с клеткою на крышу, птиц
Лететь пустите и, как та мартышка,
Для опыта залезьте в клетку сами
Да и сломайте шею.

Королева

О, если речь — дыханье, а дыханье
Есть наша жизнь, — поверь, во мне нет жизни,
Чтобы слова такие продышать.

Гамлет

Я еду в Англию; вам говорили?

Королева

Я и забыла; это решено.

Гамлет

Готовят письма; два моих собрата,
Которым я, как двум гадюкам, верю,
Везут приказ; они должны расчистить
Дорогу к западне. Ну что ж, пускай;
В том и забава, чтобы землекопа
Взорвать его же миной; плохо будет,
Коль я не вроюсь глубже их аршином,
Чтоб их пустить к луне; есть прелесть в том,
Когда две хитрости столкнутся лбом!
Вот кто теперь ускорит наши сборы;
Я оттащу подальше потроха. —
Мать, доброй ночи. Да, вельможа этот
Теперь спокоен, важен, молчалив,
А был болтливый плут, пока был жив. —
Ну, сударь мой, чтоб развязаться с вами… —
Покойной ночи, мать.

Уходят врозь, Гамлет — волоча Полония.

АКТ IV

СЦЕНА 1

Зала в замке.
Входят король, королева, Розенкранц и Гильденстерн.

Король

У этих тяжких вздохов есть причина;
Откройтесь нам; мы их должны понять.
Где сын ваш?

Королева

Оставьте нас на несколько минут.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Ах, государь, что видела я ночью!

Король

Скажите все. Что с Гамлетом?

Королева

Безумен,
Как море и гроза, когда они
О силе спорят; в буйном исступленье,
Заслышав за ковром какой-то шорох,
Хватает меч и с криком: «Крыса, крыса!» —
В своем бреду, не видя, убивает
Беднягу старика.

Король

О, злое дело!
Так было бы и с нами, будь мы там;
Его свобода пагубна для всех,
Для вас самих, для нас и для любого.
Кто будет отвечать за грех кровавый?
Его на нас возложат, чья забота
Была стеречь, взять в руки, удалить
Безумного; а мы из-за любви
Не видели того, что надлежало,
И, словно обладатель мерзкой язвы,
Боящийся огласки, дали ей
До мозга въесться в жизнь. Где он сейчас?

Королева

Он потащил убитого; над ним,
Как золото среди плохой руды,
Его безумье проявилось чистым.
Он плачется о том, что совершил.

Король

Идем, Гертруда!
Едва коснется солнце горных высей,
Он отплывет; а этот тяжкий случай
Нам надобно умело и достойно
Представить и смягчить. — Эй, Гильденстерн!

Розенкранц и Гильденстерн возвращаются.

Друзья мои, сходите за подмогой:
В безумье Гамлет умертвил Полония
И выволок из комнат королевы.
Поладьте с ним, а тело отнесите
В часовню. И прошу вас, поскорее.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Идем, Гертруда, созовем друзей;
Расскажем им и то, что мы решили,
И что случилось; так, быть может, сплетня,
Чей шепот неуклонно мчит сквозь мир,
Как пушка в цель, свой ядовитый выстрел,
Минует наше имя и пронзит
Неуязвимый воздух. О, иди!
Страх и смятенье у меня в груди.

Уходят.

СЦЕНА 2

Другая зала в замке.
Входит Гамлет.

Гамлет

Надежно спрятан.

Розенкранц и Гильденстерн
(за сценой)

Принц Гамлет! Гамлет!

Гамлет

Тсс, что за шум? Кто Гамлета зовет? А, вот они.

Входят Розенкранц и Гильденстерн.

Розенкранц

Принц, что вы учинили с мертвым телом?

Гамлет

Смешал с землей — она ему сродни.

Розенкранц

Скажите, где оно, чтоб мы могли
Снести его в часовню.

Гамлет

Вы этому не верьте.

Розенкранц

Не верить чему?

Гамлет

Тому,  что  вашу тайну я хранить умею, а свою нет. К тому же на вопросы
губки какой ответ может дать королевский сын?

Розенкранц

Вы принимаете меня за губку, мой принц?

Гамлет

Да,  сударь;  которая  впитывает  благоволение короля, его щедроты, его
пожалования.  Но  такие  царедворцы служат королю лучше всего напоследок; он
держит  их,  как  обезьяна  орехи,  за щекой: раньше всех берет в рот, чтобы
позже  всех  проглотить; когда ему понадобится то, что вы скопили, ему стоит
только нажать на вас — и, губка, вы снова сухи.

Розенкранц

Я вас не понимаю, мой принц.

Гамлет

Я этому рад; хитрая речь спит в глупом ухе.

Розенкранц

Мой принц, вы должны нам сказать, где тело, и пойти с нами королю.

Гамлет

Тело у короля, но король без тела. Король есть вещь…

Гильденстерн

«Вещь», мой принц?

Гамлет

Невещественная; ведите меня к нему. Беги, лиса, и все за ней.

Уходят.

СЦЕНА 3

Другая комната в замке.
Входит король с приближенными.

Король

За принцем послано, и тело ищут.
Как пагубно, что он на воле ходит!
Однако же быть строгим с ним нельзя;
К нему пристрастна буйная толпа,
Судящая не смыслом, а глазами;
Она лишь казнь виновного приметит,
А не вину. Чтоб гладко все сошло,
Должно казаться, что его отъезд
Решен давно; отчаянный недуг
Врачуют лишь отчаянные средства
Иль никакие.

Входит Розенкранц.

Что там? Что случилось?

Розенкранц

Куда он спрятал тело, государь,
Узнать мы не могли.

Король

А где он сам?

Розенкранц

Здесь рядом; под присмотром, в ожиданье
Велений ваших.

Король

Пусть его введут.

Розенкранц

Эй, Гильденстерн! Введите принца.

Входят Гамлет и Гильденстерн.

Король

Ну что же, Гамлет, где Полоний?

Гамлет

За ужином.

Король

За ужином? Где?

Гамлет

Не  там, где он ест, а там, где его едят; у него как раз собрался некий
сейм  политических  червей.  Червь  —  истинный  император по части пищи. Мы
откармливаем  всех  прочих тварей, чтобы откормить себя, а себя откармливаем
для  червей.  И  жирный король и сухопарый нищий-это только разве смены, два
блюда, но к одному столу; конец таков.

Король

Увы, увы!

Гамлет

Человек  может  поймать  рыбу  на  червя, который поел короля, и поесть
рыбы, которая питалась этим червем.

Король

Что ты хочешь этим сказать?

Гамлет

Я  хочу  вам только показать, как король может совершить путешествие по
кишкам нищего.

Король

Где Полоний?

Гамлет

На  небесах;  пошлите  туда  посмотреть;  если ваш посланный его там не
найдет,  тогда  поищите  его в другом месте сами. А только если вы в течение
месяца  его  не  сыщете,  то  вы  его  почуете, когда пойдете по лестнице на
галерею.

Король
(нескольким слугам)

Пойдите поищите его там.

Гамлет

Он вас подождет.

Слуги уходят.

Король

Во имя твоего же, Гамлет, блага,
Которым дорожим мы, как скорбим
О том, что ты свершил, ты должен скрыться
Быстрей огня; так соберись в дорогу;
Корабль готов, благоприятен ветер,
Ждут спутники, и Англия вас ждет.

Гамлет

Ждет Англия?

Король

Да, Гамлет.

Гамлет

Хорошо.

Король

Да, так и есть, коль ведать наши мысли.

Гамлет

Я  вижу  херувима,  который  видит их. — Но едем; в Англию! — Прощайте,
дорогая мать.

Король

Твой любящий отец, Гамлет.

Гамлет

Моя  мать;  отец  и  мать  —  муж  и жена; муж и жена — единая плоть, и
поэтому — моя мать. — Едем! В Англию! (Уходит.)

Король

За ним ступайте; торопите в путь;
Хочу, чтоб он отплыл еще до ночи;
Все запечатано, и все готово,
Что следует; прошу вас поскорей.

Розенкранц и Гильденстерн уходят.

Когда мою любовь ты чтишь. Британец, —
А мощь моя ей цену придает,
Затем что свеж и ал еще рубец
От датского меча и вольный страх твой
Нам платит дань, — ты не воспримешь хладно
Наш царственный приказ, тот, что содержит,
Как это возвещается в письме,
Смерть Гамлета. Британец, сделай это;
Как огневица, он мне гложет кровь;
Будь мне врачом; пока не свершено,
Мне радости не ведать все равно.
(Уходит.)

СЦЕНА 4

Равнина в Дании.
Входят Фортинбрас, капитан и солдаты, на походе.

Фортинбрас

Снесите мой привет владыке датчан;
Напомните ему, что Фортинбрас
Обещанного просит разрешенья
Пройти его землею. Встреча там же.
И ежели мы королю нужны,
Свой долг пред ним исполнить мы готовы.
Ему скажите это.

Капитан

Да, мой принц.

Фортинбрас

Вперед, не торопясь.

Фортинбрас и солдаты уходят. Входят Гамлет, Розенкранц, Гильденcтерн и
другие.

Гамлет

Скажите, сударь мой, чье это войско?

Капитан

Норвежца, сударь.

Гамлет

Куда оно идет, спросить дозвольте?

Капитан

Оно идет на Польшу.

Гамлет

А кто их предводитель?

Капитан

Фортинбрас,
Племянник старого Норвежца.

Гамлет

На всю ли Польшу вы идете, сударь,
Иль на какую-либо из окраин?

Капитан

Сказать по правде и без добавлений,
Нам хочется забрать клочок земли,
Который только и богат названьем.
За пять дукатов я его не взял бы
В аренду. И Поляк или Норвежец
На нем навряд ли больше наживут.

Гамлет

Так за него Поляк не станет драться.

Капитан

Там ждут войска.

Гамлет

Две тысячи людей
И двадцать тысяч золотых не могут
Уладить спор об этом пустяке!
Вот он, гнойник довольства и покоя:
Прорвавшись внутрь, он не дает понять,
Откуда смерть. — Благодарю вас, сударь.

Капитан

Благослови вас бог.
(Уходит.)

Розенкранц

Идемте, принц?

Гамлет

Я догоню вас. Вы пока идите.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Как все кругом меня изобличает
И вялую мою торопит месть!
Что человек, когда он занят только
Сном и едой? Животное, не больше.
Тот, кто нас создал с мыслью столь обширной,
Глядящей и вперед и вспять, вложил в нас
Не для того богоподобный разум,
Чтоб праздно плесневел он. То ли это
Забвенье скотское, иль жалкий навык
Раздумывать чрезмерно об исходе, —
Мысль, где на долю мудрости всегда
Три доли трусости, — я сам не знаю,
Зачем живу, твердя: «Так надо сделать»,
Раз есть причина, воля, мощь и средства,
Чтоб это сделать. Вся земля пример;
Вот это войско, тяжкая громада,
Ведомая изящным, нежным принцем,
Чей дух, объятый дивным честолюбьем,
Смеется над невидимым исходом,
Обрекши то, что смертно и неверно,
Всему, что могут счастье, смерть, опасность,
Так, за скорлупку. Истинно велик,
Кто не встревожен малою причиной,
Но вступит в ярый спор из-за былинки,
Когда задета честь. Так как же я,
Я, чей отец убит, чья мать в позоре,
Чей разум и чья кровь возмущены,
Стою и сплю, взирая со стыдом,
Как смерть вот-вот поглотит двадцать тысяч,
Что ради прихоти и вздорной славы
Идут в могилу, как в постель, сражаться
За место, где не развернуться всем.
Где даже негде схоронить убитых?
О мысль моя, отныне ты должна
Кровавой быть, иль прах тебе цена!
(Уходит.)

СЦЕНА 5

Эльсинор. Зала в замке.
Входят королева, Горацио и первый дворянин.

Королева.

Я не хочу с ней говорить.

Первый дворянин

Она упорствует, совсем безумна;
Ее невольно жаль.

Королева

Чего ей надо?

Первый дворянин

Все об отце она твердит; о том,
Что мир лукав; вздыхает, грудь колотит;
И сердится легко; в ее речах —
Лишь полусмысл; ее слова — ничто,
Но слушателей их бессвязный строй
Склоняет к размышленью; их толкуют
И к собственным прилаживают мыслям;
А по ее кивкам и странным знакам
Иной и впрямь решит, что в этом скрыт
Хоть и неясный, но зловещий разум.

Горацио

С ней лучше бы поговорить; она
В злокозненных умах посеять может
Опасные сомненья.

Королева

Пусть приходит.

Первый дворянин уходит.

(В сторону.)
Моей больной душе, где грех живет,
Все кажется предвестьем злых невзгод;
Всего страшится тайная вина
И этим страхом изобличена.

Возвращается первый дворянин с Офелией.

Офелия

Где светлая властительница Дании?

Королева

Ну что, Офелия?

Офелия
(поет)

«Как узнать, кто милый ваш?
Он идет с жезлом.
Перловица на тулье,
Поршни с ремешком».

Королева

Ах, милая, что значит эта песнь?

Офелия

Что? Нет, вы слушайте, прошу вас,
(Поет.)
«Ах, он умер, госпожа,
Он — холодный прах;
В головах зеленый дерн,
Камешек в ногах».

Королева

Милая…

Офелия

Нет, слушайте, прошу вас.
(Поет.)
«Саван бел, как горный снег…»

Входит король.

Королева

Увы, взгляните, государь!

Офелия
(поет)

«…Цветик над могилой;
Он в нее сошел навек,
Не оплакан милой».

Король

Как поживаете, мое дитя?

Офелия

Хорошо,  спасибо!  Говорят, у совы отец был хлебник. Господи, мы знаем,
кто мы такие, но не знаем, чем можем стать. Благослови бог вашу трапезу!

Король

Мысль об отце.

Офелия

Пожалуйста,  не  будем  говорить  об этом; но если вас спросят, что это
значит, вы скажите.
(Поет.)
«Заутра Валентинов день,
И с утренним лучом
Я Валентиною твоей
Жду под твоим окном.
Он встал на зов, был вмиг готов,
Затворы с двери снял;
Впускал к себе он деву в дом,
Не деву отпускал».

Король

О милая Офелия!

Офелия

Да, без всяких клятв, я сейчас кончу.
(Поет.)
«Клянусь Христом, святым крестом.
Позор и срам, беда!
У всех мужчин конец один;
Иль нет у них стыда?
Ведь ты меня, пока не смял,
Хотел женой назвать!»
Он отвечает:
«И было б так, срази нас враг,
Не ляг ты ко мне в кровать».

Король

Давно ль она такая?

Офелия

Я надеюсь, что все будет хорошо. Надо быть терпеливыми; но я не могу не
плакать,  когда  подумаю, что они положили его в холодную землю. Мой брат об
этом  узнает;  и  я  вас  благодарю за добрый совет. — Подайте мою карету! —
Покойной  ночи,  сударыня;  покойной  ночи, дорогие сударыни; покойной ночи,
покойной ночи. (Уходит.)

Король

Прошу тебя, следи за ней позорче.

Горацио уходит.

Вот яд глубокой скорби; смерть отца —
Его источник. — Ах, Гертруда, беды,
Когда идут, идут не в одиночку,
А толпами. Ее отец убит;
Ваш сын далек, неистовый виновник
Своей же ссылки; всполошен народ,
Гнилой и мутный в шепотах и в мыслях,
Полониевой смертью; было глупо
Похоронить его тайком; Офелия
Разлучена с собой и с мыслью светлой,
Без коей мы — лишь звери иль картины;
И, наконец, хоть стоит остального, —
Лаэрт из Франции вернулся тайно,
Живет сомненьем, кутается в тучи,
А шептуны ему смущают слух
Тлетворною молвой про смерть отца;
И, так как нет предмета, подозренье
Начнет на нас же возлагать вину
Из уст в уста. О милая Гертруда,
Все это, как картечь, мне шлет с избытком
Смерть отовсюду!

Шум за сценой.

Королева

Боже, что за шум?

Король

Швейцары где? Пусть охраняют дверь.

Входит второй дворянин.

Что это там?

Второй дворянин

Спасайтесь, государь!
Сам океан, границы перехлынув,
Так яростно не пожирает землю,
Как молодой Лаэрт с толпой мятежной
Сметает стражу. Чернь идет за ним;
И, словно мир впервые начался,
Забыта древность и обычай презрев —
Опора и скрепленье всех речей, —
Они кричат: «Лаэрт король! Он избран!»
Взлетают шапки, руки, языки:
«Лаэрт, будь королем, Лаэрт король!»

Королева

Визжат и рады, сбившись со следа!
Назад, дрянные датские собаки!.

Шум за сценой.

Король

Взломали дверь.

Входит Лаэрт, вооруженный; за ним — датчане.

Лаэрт

Где их король? — Вы, господа, уйдите.

Датчане

Нет, допустите нас.

Лаэрт

Прошу, оставьте.

Датчане

Ну, хорошо.
(Удаляются за дверь.)

Лаэрт

Спасибо. Дверь стеречь. —
Ты, мерзостный король, верни отца мне!

Королева

Спокойно, друг.

Лаэрт

Когда хоть капля крови
Во мне спокойна, пусть зовусь ублюдком;
Пусть мой отец почтется рогачом
И мать моя здесь, на челе безгрешном,
Несет клеймо блудницы.

Король

Что причиной,
Лаэрт, что ты мятежен, как гигант? —
Оставь, Гертруда; нет, за нас не бойся;
Такой святыней огражден король,
Что, увидав свой умысел, крамола
Бессильна действовать. — Скажи, Лаэрт,
Чем распален ты так? — Оставь, Гертруда, —
Ответь мне.

Лаэрт

Где мой отец?

Король

Он умер.

Королева

Но король
Здесь ни при чем.

Король

Пусть обо всем расспросит.

Лаэрт

Как умер он? Я плутен не стерплю.
В геенну верность! Клятвы к черным бесам!
Боязнь и благочестье в бездну бездн!
Мне гибель не страшна. Я заявляю,
Что оба света для меня презренны,
И будь что будет; лишь бы за отца
Отмстить как должно.

Король

Кто тебя удержит?

Лаэрт

Моя лишь воля; целый мир не сможет;
А что до средств, то ими я управлюсь,
И с малым далеко зайду.

Король

Лаэрт,
Ты хочешь знать всю правду про отца.
Но разве же твое отмщенье — в том,
Чтоб, как игрок, сгрести врага и друга,
Тех, чей барыш, и тех, кто проиграл?

Лаэрт

Нет, лишь его врагов.

Король

Ты хочешь знать их?

Лаэрт

Его друзей я заключу в объятья;
И, жизнью жертвуя, как пеликан,
Отдам им кровь свою.

Король

Ты говоришь
Как верный сын и благородный рыцарь.
Что я вполне невинен в этой смерти
И опечален ею глубоко,
То в разум твой проникнет так же прямо,
Как свет в твои глаза.

Датчане
(за сценой)

Впустить ее!

Лаэрт

Что там за шум?

Офелия возвращается.

Зной, иссуши мне мозг!
Соль семикратно жгучих слез, спали
Живую силу глаз моих! — Клянусь,
Твое безумье взвесится сполна,
Пока не дрогнет чаша. Роза мая!
Дитя, сестра, Офелия моя! —
О небеса, ужель девичий разум
Такой же тлен, как старческая жизнь?
В своей любви утонченна природа —
И вот она шлет драгоценный дар
Вослед тому, что любит.

Офелия
(поет)

«Он лежал в гробу с открытым лицом;
Веселей, веселей, веселее;
И пролито много слез по нем».
Прощай, мой голубь!

Лаэрт

Будь ты в рассудке и зови к отмщенью,
Ты тронула бы меньше.

Офелия

Надо петь: «Да, да, да!»
Так поется всегда.
Ах,  как  прялка  к этому идет! Это лживый дворецкий, который похитил дочь у
своего хозяина.

Лaэpт

Бред полноценней смысла.

Офелия

Вот  розмарин,  это  для воспоминания; прошу вас, милый, помните; а вот
троицын цвет, это для дум.

Лаэрт

Поучительность в безумии: думы в лад воспоминанию.

Офелия

Вот  укроп  для  вас  и  голубки; вот рута для вас; и для меня тоже; ее
зовут  травой  благодати, воскресной травой; о, вы должны носить вашу руту с
отличием. Вот маргаритка; я бы вам дала фиалок, но они все увяли, когда умер
мой отец; говорят, он умер хорошо.
(Поет.)
«Веселый мой Робин мне всех милей».

Лаэрт

Скорбь и печаль, страданье, самый ад
Она в красу и прелесть превращает.

Офелия
(поет)

«И он не вернется к нам?
И он не вернется к нам?
Нет, его уж нет,
Он покинул свет,
Вовек не вернется к нам,
Его борода — как снег,
Его голова — как лен;
Он уснул в гробу,
Полно клясть судьбу;
В раю да воскреснет он!»
И все христианские души, я молю бога. — Да будет с вами бог! (Уходит.)

Лаэрт

Вы видите? О боже мой!

Король

Лаэрт,
Дай мне поговорить с твоей печалью,
Я это вправе требовать. Пойдем,
Сбери мудрейших из твоих друзей,
И пусть они рассудят нас с тобою
Когда они сочтут, что мы иль прямо,
Иль косвенно задеты, мы уступим
Венец, державу, жизнь и все, что наше,
Тебе во искупленье. Если ж нет,
То согласись нас одолжить терпеньем,
И мы найдем с твоей душой совместно,
Чем утолить ее.

Лаэрт

Пусть будет так;
Его кончина, тайна похорон,
Где меч и герб костей не осеняли,
Без пышности, без должного обряда,
Взывают громко от небес к земле,
Да будет суд.

Король

Так; он покончит спор;
И где вина, там упадет топор.
Прошу, идем со мной.

Уходят.

СЦЕНА 6

Другая комната в замке.
Входят Горацио и слуга.

Горацио

Кто это хочет говорить со мной?

Слуга

Какие-то матросы: и у них
Есть к вам письмо.

Горацио

Пускай они войдут.

Слуга уходит.

Не знаю, кто бы мог на целом свете
Прислать мне вдруг привет, как не принц Гамлет.

Входят моряки.

Первый моряк

Благослови вас бог, сударь.

Горацио

Пусть и тебя благословит.

Первый моряк

Он  и  благословит,  сударь,  коли  ему  угодно  будет. Тут вам письмо,
сударь,  —  оно  от  посла,  который отправлялся в Англию, — если только вас
зовут Горацио, как мне сказали.

Горацио
(читает)

«Горацио,  когда  ты это прочтешь, устрой этим людям доступ к королю; у
них  есть  письма  к  нему.  Мы  и  двух дней не пробыли в море, как за нами
погнался  весьма  воинственно  снаряженный  пират.  Видя,  что у нас слишком
малый ход, мы поневоле облеклись храбростью, и во время схватки я перескочил
к  ним:  в  тот  же  миг они отвалили от нашего судна; таким образом, я один
очутился у них в плену. Они обошлись со мною, как милосердные разбойники; но
они  знали,  что  делают;  я  должен  сослужить им службу. Позаботься, чтобы
король  получил  письма,  которые  я послал; и отправляйся ко мне с такой же
поспешностью,  как  если бы ты бежал от смерти. Мне надо сказать тебе на ухо
слова,  от  которых  ты  онемеешь;  и все же они слишком легковесны для дела
такого   калибра.  Эти  добрые  люди  доставят  тебя  туда,  где  я  сейчас.
Розенкранц,  и  Гильденстерн  держат  путь  в  Англию; про них я тебе многое
должен рассказать. Будь здоров. Тот, о ком ты знаешь, что он твой, Гамлет».
Идем, вы отдадите ваши письма;
Да поспешите, чтоб меня свезти
К тому, кто вам их дал.

Уходят.

СЦЕНА 7

Другая комната в замке.
Входят король и Лаэрт.

Король

Теперь, мое скрепляя оправданье,
Ты должен в сердце взять меня как друга,
Затем что сам разумным ухом слышал,
Как тот, кем умерщвлен был твой отец,
Грозил и мне.

Лаэрт

Нет спора; но скажите,
Зачем вы не преследовали этих
Столь беззаконных и преступных действий,
Как требуют того благоразумье
И безопасность?

Король

О, по двум причинам,
По-твоему, быть может, очень слабым,
Но мощным для меня. Мать, королева,
Живет его лишь взором; я же сам —
Заслуга ль то, иль бедствие, не знаю, —
Так связан с нею жизнью и душой,
Что, как звезда в своем лишь ходит круге,
Я с ней во всем. Другое основанье
Не прибегать к открытому разбору —
Любовь к нему простой толпы; она,
Его вину топя в своем пристрастье,
Как тот родник, где ветви каменеют,
Его оковы обратит в узор;
И, слишком легкие в столь шумном ветре,
Вернутся к луку пущенные стрелы,
Не долетев туда, куда я метил.

Лаэрт

Итак, погиб отец мой благородный;
В мрак безнадежный ввержена сестра,
Чьи совершенства — если может вспять
Идти хвала — бросали вызов веку
С высот своих. Но месть моя придет.

Король

Спи без тревог; мы не настолько тупы,
Чтобы, когда опасность нас хватает
За бороду, считать, что это вздор.
Ждать новостей недолго; твой отец
Был дорог мне; себе же всякий дорог;
И, я надеюсь, ты рассудишь сам…

Входит гонец с письмами.

В чем дело?

Гонец

Письма, государь, от принца:
Одно для вас, другое — королеве.

Король

От принца? Кто принес их?

Гонец

Моряки
Как будто, государь; я сам не видел,
Мне дал их Клавдио; он получил их
От тех, кто их принес.

Король

Лаэрт, ты слушай. —
(Гонцу.)
Оставь нас.

Гонец уходит.

(Читает.)  «Высокодержавный!  Да  будет  вам известно, что я высажен нагим в
вашем  королевстве.  Завтра я буду ходатайствовать о дозволении увидеть ваши
королевские  очи;  и  тогда,  предварительно испросив на то ваше согласие, я
изложу  обстоятельства  моего  внезапного и еще более странного возвращения.
Гамлет».
Что это значит? Или все вернулись?
Иль здесь обман, и это все не так?

Лаэрт

Вы узнаете руку?

Король

То почерк принца Гамлета. «Нагим»!
А здесь, в приписке, сказано: «один»!
Ты можешь объяснить?

Лаэрт

Я сам теряюсь. Но пускай придет;
Мне согревает горестную душу,
Что я могу сказать ему в лицо;
«То сделал ты».

Король

Раз это так, Лаэрт
(Хоть как же так? А впрочем, что ж другого?),
Дай мне вести тебя.

Лаэрт

Да, государь;
Но только если ваша цель — не мир.

Король

Мир для тебя. Раз он теперь вернулся,
Прервав свой путь, и продолжать его
Не хочет больше, я его толкну
На подвиг, в мыслях у меня созревший,
В котором он наверное падет;
И смерть его не шелохнет упрека;
Здесь даже мать не умысел увидит,
А просто случай.

Лаэрт

Государь, я с вами:
Особенно когда бы вы избрали
Меня своим орудьем.

Король

Так и будет.
Тебя заочно здесь превозносили
При Гамлете за качество, которым
Ты будто блещешь; все твои дары
В нем зависти такой не пробудили,
Как этот дар, по-моему, не первый
По важности.

Лаэрт

Какой же это дар?

Король

На шляпе юности он только лента,
Хоть нужная; ведь юности к лицу
Беспечная и легкая одежда,
Как зрелым летам — сукна и меха,
С их строгой величавостью. Здесь был,
Тому два месяца, один нормандец;
Я видел сам и воевал французов;
Им конь — ничто; но этот молодец
Был прямо чародей; к седлу припаян,
Он чудеса с конем творил такие,
Как будто сам наполовину сросся
С прекрасным зверем. Все, что мог я в мыслях
Вообразить по части ловкой прыти,
Он превзошел.

Лаэрт

И это был нормандец?

Король

Нормандец.

Лаэрт

Ручаюсь головой, Ламонд.

Король

Он самый.

Лаэрт

Я с ним знаком; то в самом деле перл.
И украшение всего народа.

Король

Он о тебе признался
И дал такой блистательный отчет
В твоем искусстве мастерской защиты,
Особенно рапирой, что воскликнул:
То было бы невиданное дело —
С тобой сравняться в силе; их бойцы
Теряют, мол, глаз, и отпор, и натиск,
Когда ты бьешься с ними. Этот отзыв
Такую зависть в Гамлете разлил,
Что он лишь одного просил и жаждал:
Чтоб ты вернулся и сразился с ним.
Отсюда…

Лаэрт

Что отсюда, государь?

Король

Лаэрт, тебе был дорог твой отец?
Иль, может, ты, как живопись печали,
Лик без души?

Лаэрт

К чему такой вопрос?

Король

Не стану спорить: ты любил отца;
Но, знаю сам, любовью правит время,
И вижу на свидетельстве примеров,
Как временем огонь ее притушен.
Таится в самом пламени любви
Как бы нагар, которым он глушится;
Равно благим ничто не пребывает,
И благость, дорастя до полноты,
От изобилья гибнет; делать надо,
Пока есть воля; потому что воля
Изменчива, и ей помех не меньше,
Чем случаев, и языков, и рук,
И «надо» может стать как трудный вздох
Целящий с болью. Но коснемся язвы:
Принц возвратился; чем же ты докажешь,
Что ты и впрямь сын твоего отца?

Лаэрт

Ему я в церкви перережу горло.

Король

Да, для убийства нет святой защиты,
И месть преград не знает. Но, Лаэрт,
Чтобы так случилось, оставайся дома.
Принц, возвратись, узнает, что ты здесь;
Мы примемся хвалить твое искусство
И славу, данную тебе французом,
Покроем новым лоском; мы сведем вас
И выставим заклады; он, беспечный,
Великодушный, чуждый всяким козням,
Смотреть не станет шпаг, и ты легко
Иль с небольшой уловкой можешь выбрать
Наточенный клинок и, метко выпав,
Ему отплатишь за отца.

Лаэрт

Согласен;
И я при этом смажу мой клинок.
У знахаря купил я как-то мазь,
Столь смертную, что если нож смочить в ней
И кровь пустить, то нет такой припарки
Из самых редких трав во всей подлунной,
Чтобы спасти того, кто оцарапан.
Я этим ядом трону лезвее,
И если я хоть чуть задену принца,
То это смерть.

Король

Все это надо взвесить;
Когда и как мы действовать должны.
Коль так не выйдет и затея наша
Проглянет сквозь неловкую игру,
Нельзя и начинать; наш замысел надо
Скрепить другим, который устоял бы, —
Коли взорвется этот. — Дай подумать!..
За вас мы будем биться об заклад…
Нашел:
Когда в движенье вы разгорячитесь —
Для этого ты выпадай смелей —
И он попросит пить, то будет кубок
Готов заранее; чуть он пригубит,
Хотя б он избежал отравной раны, —
Все будет кончено. Стой, что за шум?

Входит королева.

А, королева!

Королева

Идет за горем горе по пятам,
Спеша на смену. — Утонула ваша
Сестра, Лаэрт.

Лаэрт

Как! Утонула? Где?

Королева

Есть ива над потоком, что склоняет
Седые листья к зеркалу волны;
Туда она пришла, сплетя в гирлянды
Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, —
У вольных пастухов грубей их кличка,
Для скромных дев они — персты умерших:
Она старалась по ветвям развесить
Свои венки; коварный сук сломался,
И травы и она сама упали
В рыдающий поток. Ее одежды,
Раскинувшись, несли ее, как нимфу;
Она меж тем обрывки песен пела,
Как если бы не чуяла беды
Или была созданием, рожденным
В стихии вод; так длиться не могло,
И одеянья, тяжело упившись,
Несчастную от звуков увлекли
В трясину смерти.

Лаэрт

Значит, утонула!

Королева

Да, утонула, утонула.

Лаэрт

Офелия, тебе довольно влаги,
И слезы я сдержу; однако все же
Мы таковы: природа чтит обычай
Назло стыду; излив печаль, я стану
Опять мужчиной. — Государь, прощайте.
Я полон жгучих слов, но плач мой глупый
Их погасил.
(Уходит.)

Король

Идем за ним, Гертруда.
С каким трудом я укротил в нем ярость!
Теперь, боюсь, она возникнет вновь.
Идем за ним.

Уходят.

АКТ V

СЦЕНА 1

Кладбище
Входят два могильщика с заступами и прочим.

Первый могильщик

Разве такую можно погребать христианским погребением, которая самочинно
ищет своего же спасения?

Второй могильщик

Я  тебе  говорю, что можно: и потому копай ей могилу живее; следователь
рассматривал и признал христианское погребение.

Первый могильщик

Как же это может быть, если она утопилась не в самозащите?

Второй могильщик

Да так уж признали.

Первый могильщик

Требуется  необходимое  нападение;  иначе  нельзя. Ибо в этом вся суть:
ежели  я  топлюсь  умышленно,  то это доказывает действие, а всякое действие
имеет  три  статьи:  действие,  поступок  и  совершение;  отсюда  эрго:  она
утопилась умышленно.

Второй могильщик

Нет, ты послушай, господин копатель…

Первый могильщик

Погоди.  Вот  здесь  тебе вода; хорошо; вот здесь тебе человек; хорошо;
ежели  человек  идет  к  этой  воде и топится, то хочет не хочет, а он идет;
заметь  себе  это;  но ежели вода идет к нему и топит его, то он не топится;
отсюда эрго: кто неповинен в своей смерти, тот своей жизни не сокращает.

Второй могильщик

И это такой закон?

Первый могильщик

Вот именно; уголовный закон.

Второй могильщик

Хочешь  знать  правду?  Не  будь  она  знатная  дама, ее бы не хоронили
христианским погребением.

Первый могильщик

То-то  оно  и  есть; и очень жаль, что знатные люди имеют на этом свете
больше  власти  топиться  и  вешаться, чем их братья-христиане. — Ну-ка, мой
заступ.  Нет  стариннее  дворян,  чем садовники, землекопы и могильщики; они
продолжают ремесло Адама.

Второй могильщик

А он был дворянин?

Первый могильщик

Он первый из всех ходил вооруженный.

Второй могильщик

Да у него не было оружия.

Первый могильщик

Да  ты  кто?  Язычник,  что  ли?  Как  ты  понимаешь писание? В писании
сказано: «Адам копал»; как бы он копал, ничем для этого не вооружась? Я тебе
еще вопрос задам: если ты ответишь невпопад, то покайся….

Второй могильщик

Ну, валяй.

Первый могильщик

Кто строит прочнее каменщика, судостроителя и плотника?

Второй могильщик

Виселичный   мастер;   потому   что  это  сооружение  переживет  тысячу
постояльцев.

Первый могильщик

Твое  словцо  мне  нравится, скажу по правде; виселица — это хорошо; но
только  как  это  хорошо?  Это хорошо для тех, кто поступает дурно; а ты вот
поступаешь  дурно,  говоря,  что виселица построена прочнее, нежели церковь;
отсюда эрго: виселица была бы хороша для тебя. Ну-ка, начинай сначала,

Второй могильщик

«Кто прочнее строит, чем каменщик, судостроитель и плотник?»

Первый могильщик

Да, скажи, и можешь гулять.

Второй могильщик

А вот могу сказать.

Первый могильщик

Ну-ка!

Второй могильщик

Нет, черт, не могу.

Входят Гамлет и Горацио, поодаль.

Первый могильщик

Не  ломай  себе  над  этим  мозги;  потому что глупый осел от колотушек
скорей  не  пойдет,  а  ежели тебе в другой раз зададут такой вопрос, скажи:
«могильщик»;  дома,  которые  он  строит,  простоят до судного дня. Вот что,
сходи-ка к Иогену, принеси мне скляницу водки.

Второй могильщик уходит.

(Копает и поет.)
«В дни молодой любви, любви,
Я думал — милей всего
Коротать часы — ох! — с огнем — ух! — в крови,
Я думал — нет ничего».

Гамлет

Или этот молодец не чувствует, чем он занят, что он поет, роя могилу?

Горацио

Привычка превратила это для него в самое простое дело.

Гамлет

Так всегда; рука, которая мало трудится, всего чувствительнее.

Первый могильщик
(поет)

«Но старость, крадучись, как вор,
Взяла своей рукой
И увезла меня в страну,
Как будто я не был такой».
(Выбрасывает череп.)

Гамлет

У  этого  черепа был язык, и он мог петь когда-то; а этот мужик швыряет
его  оземь,  словно это Каинова челюсть, того, что совершил первое убийство!
Может  быть,  это башка какого-нибудь политика, которую вот этот осел теперь
перехитрил; человек, который готов был провести самого господа бога, — разве
нет?

Горацио

Возможно, принц.

Гамлет

Или придворного, который говорил: «Доброе утро, дражайший государь мой!
Как  вы  себя  чувствуете,  всемилостивейший  государь мой?» Быть может, это
государь  мой  Такой-то,  который  хвалил  лошадь  государя моего Такого-то,
рассчитывая ее выпросить, — разве нет?

Горацио

Да, мой принц.

Гамлет

Вот  именно;  а  теперь  это  — государыня моя Гниль, без челюсти, и ее
стукает  по крышке заступ могильщика; вот замечательное превращение, если бы
только  мы  обладали  способностью  его  видеть.  Разве  так  дешево  стоило
вскормить  эти  кости,  что только и остается играть ими в рюхи? Моим костям
больно от такой мысли.

Первый могильщик
(поет)

«Лопата и кирка, кирка,
И саван бел, как снег;
Ах, довольно яма глубока,
Чтоб гостю был ночлег».
(Выбрасывает еще череп.)

Гамлет

Вот  еще  один. Почему бы ему не быть черепом какого-нибудь законоведа?
Где  теперь  его крючки и каверзы, его казусы, его кляузы и тонкости? Почему
теперь  он  позволяет  этому  грубому  мужику хлопать его грязной лопатой по
затылку и не грозится привлечь его за оскорбление действием? Хм! Быть может,
в  свое  время  этот  молодец  был  крупным  скупщиком  земель,  со  всякими
закладными,    обязательствами,    купчими,    двойными   поручительствами и
взысканиями; неужели все его купчие и взыскания только к тому и привели, что
его   землевладельческая  башка  набита  грязной  землей?  Неужели  все  его
поручительства,   даже   двойные,  только  и  обеспечили  ему  из  всех  его
приобретений  что  длину  и  ширину  двух  рукописных  крепостей?  Даже  его
земельные  акты  вряд ли уместились бы в этом ящике; а сам обладатель только
это и получил?

Горацио

Ровно столько, мой принц.

Гамлет

Ведь пергамент выделывают из бараньей кожи?

Горацио

Да, мой принц, и из телячьей также.

Гамлет

Бараны  и  телята  — те, кто ищет в этом обеспечения. Я поговорю с этим
малым — Чья это могила, любезный?

Первый могильщик
Моя, сударь. (Поет.)
«Ах, довольно яма глубока,
Чтоб гостю был ночлег».

Гамлет

Разумеется, твоя, раз ты в ней путаешься.

Первый могильщик

Вы,  сударь,  путаетесь не в ней, так, значит, она не ваша; что до меня
то я в ней не путаюсь, и все-таки она моя.

Гамлет

Ты  в  ней  путаешься,  потому  что ты стоишь в ней и говорить, что она
твоя; она для мертвых, а не для живых; значит, ты путаешься.

Первый могильщик

Это, сударь, путаница живая; она возьмет и перескочит от меня к вам.

Гамлет

Для какого христианина ты ее роешь?

Первый могильщик

Ни для какого, сударь.

Гамлет

Ну так для какой христианки?

Первый могильщик

Тоже ни для какой.

Гамлет

Кого в ней похоронят?

Первый могильщик

Того,  кто  был когда-то христианкой, сударь, но она — упокой, боже, ее
душу — умерла.

Гамлет

До  чего точен этот плут! Приходится говорить осмотрительно, а не то мы
погибнем  от  двусмысленности.  Ей-богу, Горацио, за эти три года я заметил:
все  стали  до  того  остры,  что  мужик носком задевает пятки придворному и
бередит ему болячки. — Как давно ты могильщиком?

Первый могильщик

Из всех дней в году я начал в тот самый день, когда покойный король наш
Гамлет одолел Фортинбраса.

Гамлет

Как давно это было?

Первый могильщик

А вы сами сказать не можете? Это всякий дурак может сказать: это было в
тот  самый день, когда родился молодой Гамлет, тот, что сошел с ума и послан
в Англию.

Гамлет

Вот как, почему же его послали в Англию?

Первый могильщик

Да  потому,  что  он сошел с ума, там он придет в рассудок; а если и не
придет, так там это не важно.

Гамлет

Почему?

Первый могильщик

Там в нем этого не заметят, там все такие же сумасшедшие, как он сам.

Гамлет

Как же он сошел с ума?

Первый могильщик

Очень странно, говорят.

Гамлет

Как так «странно»?

Первый могильщик

Да именно так, что лишился рассудка.

Гамлет

На какой почве?

Первый могильщик

Да  здесь  же,  в  Дании;  я  здесь могильщиком с молодых годов, вот уж
тридцать лет.

Гамлет

Сколько времени человек пролежит в земле, пока не сгниет?

Первый могильщик

Да  что  ж,  если  он  не  сгнил раньше смерти — ведь нынче много таких
гнилых  покойников,  которые  и  похороны  едва  выдерживают,  —  так он вам
протянет  лет  восемь,  а то и девять лет; кожевник, тот вам протянет девять
лет.

Гамлет

Почему же он дольше остальных?

Первый могильщик

Да  шкура  у  него,  сударь,  от  ремесла  такая дубленая, что долго не
пропускает  воду;  а  вода, сударь, великий разрушитель для такого собачьего
мертвеца.  Вот  еще  череп;  этот  череп пролежал в земле двадцать лет и три
года.

Гамлет

Чей же это?

Первый могильщик

Сумасброда одного собачьего; по-вашему, это чей?

Гамлет

Право, не знаю.

Первый могильщик

Чума  его  разнеси,  шалопая  сумасбродного!  Он  мне  однажды  бутылку
ренского  на голову вылил. Вот этот самый череп, сударь, это — череп Йорика,
королевского шута.

Гамлет

Этот?

Первый могильщик

Этот самый.

Гамлет

Покажи  мне.  (Берет  череп.)  Увы,  бедный Йорик! Я знал его, Горацио;
человек  бесконечно  остроумный,  чудеснейший  выдумщик; он тысячу раз носил
меня на спине; а теперь — как отвратительно мне это себе представить! У меня
к  горлу  подступает при одной мысли. Здесь были эти губы, которые я целовал
сам  не  знаю  сколько  раз.  — Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои
песни? Твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? Ничего
не  осталось,  чтобы  подтрунить  над  собственной  ужимкой?  Совсем отвисла
челюсть?  Ступай  теперь в комнату к какой-нибудь даме и скажи ей, что, хотя
бы  она накрасилась на целый дюйм, она все равно кончит таким лицом; посмеши
ее этим. — Прошу тебя, Горацио, скажи мне одну вещь.

Горацио

Какую, мой принц?

Гамлет

Как ты думаешь, у Александра был вот такой же вид в земле?

Горацио

Точно такой.

Гамлет

И он так же пахнул? Фу! (Кладет череп наземь.)

Горацио

Совершенно так же, мой принц.

Гамлет

На   какую  низменную  потребу  можем  мы  пойти,  Горацио!  Почему  бы
воображению  не  проследить  благородный прах Александра, пока оно не найдет
его затыкающим бочечную дыру?

Горацио

Рассматривать так — значило бы рассматривать слишком пристально.

Гамлет

Нет,  право  же,  ничуть;  это  значило  бы  следовать за ним с должной
скромностью и притом руководясь вероятностью; например, так: Александр умер,
Александра  похоронили,  Александр  превращается в прах; прах есть земля; из
земли  делают  глину, и почему этой глиной, в которую он обратился, не могут
заткнуть пивную бочку?
Державный Цезарь, обращенный в тлен,
Пошел, быть может, на обмазку стен.
Персть, целый мир страшившая вокруг,
Платает щели против зимних вьюг!
Но тише! Отойдем! Идет король.

Входят   священники   и  прочив  процессией;  тело  Офелии,  следом  Лаэрт и
провожающие, король, королева, их свита и прочие.

С ним королева, двор. Кого хоронят?
И так не по обряду? Видно, тот,
Кого несут, отчаянной рукой
Сам жизнь свою разрушил; кто-то знатный.
Посмотрим издали.
(Отходит в сторону вместе с Горацио.)

Лаэрт

Какой еще обряд, скажите?

Гамлет

Это
Лаэрт, достойный юноша; смотри.

Лаэрт

Какой еще обряд?

Первый священник

Чин погребенья был расширен нами
Насколько можно; смерть ее темна;
Не будь устав преодолен столь властно,
Она ждала бы в несвятой земле
Трубы суда: взамен молитвословий,
Ей черепки кидали бы и камни;
А ей даны невестины венки,
И россыпи девических цветов,
И звон, и проводы.

Лаэрт

И это все, что можно?

Первый священник

Все, что можно;
Мы осквернили бы святой обряд,
Спев реквием над ней, как над душою,
Отшедшей с миром.

Лаэрт

Опускайте гроб.
И пусть из этой непорочной плоти
Взрастут фиалки! — Слушай, черствый пастырь,
Моя сестра творца величить будет,
Когда ты в муке взвоешь.

Гамлет

Как! Офелия?

Королева
(бросая цветы)

Красивые — красивой. Спи, дитя!
Я думала назвать тебя невесткой
И брачную постель твою убрать,
А не могилу.

Лаэрт

Тридцать бед трехкратных
Да поразят проклятую главу
Того, кто у тебя злодейски отнял
Высокий разум! — Придержите землю,
В последний раз обнять ее хочу.
(Соскакивает в могилу.)
Теперь засыпьте мертвую с живым
Так, чтобы выросла гора, превысив
И Пелион и синего Олимпа
Небесное чело.

Гамлет
(выступая вперед)

Кто тот, чье горе
Так выразительно; чья скорбь взывает
К блуждающим светилам, и они,
Остановясь, внимают с изумленьем?
Я, Гамлет Датчанин.
(Соскакивает в могилу.)

Лаэрт

Иди ты к черту!
(Схватывается с ним.)

Гамлет

Плоха твоя молитва.
Прошу тебя, освободи мне горло;
Хоть я не желчен и не опрометчив,
Но нечто есть опасное во мне.
Чего мудрей стеречься. Руки прочь!

Король

Разнять их!

Королева

Гамлет, Гамлет!

Все

Господа!..

Горацио

Принц, успокойтесь.

Приближенные разнимают их, и они выходят из могилы.

Гамлет

Да, я за это биться с ним готов,
Пока навек ресницы не сомкнутся.

Королева

За что же это, сын мой?

Гамлет

Ее любил я; сорок тысяч братьев
Всем множеством своей любви со мною
Не уравнялись бы. — Что для нее
Ты сделаешь?

Король

Лаэрт, ведь он безумен.

Королева

Оставьте, ради бога!

Гамлет

Нет, покажи мне, что готов ты сделать:
Рыдать? Терзаться? Биться? Голодать?
Напиться уксусу? Съесть крокодила?
Я тоже. Ты пришел сюда, чтоб хныкать?
Чтоб мне назло в могилу соскочить?
Заройся с нею заживо, — я тоже.
Ты пел про горы; пусть на нас навалят
Мильоны десятин, чтоб эта глыба
Спалила темя в знойной зоне, Оссу
Сравнив с прыщом! Нет, если хочешь хвастать,
Я хвастаю не хуже.

Королева

Это бред;
Как только этот приступ отбушует,
В нем тотчас же спокойно, как голубка
Над золотой четой птенцов, поникнет
Крылами тишина.

Гамлет

Скажите, сударь.
Зачем вы так обходитесь со мной?
И вас всегда любил. — Но все равно;
Хотя бы Геркулес весь мир разнес,
А кот мяучит, и гуляет пес.
(Уходит.)

Король

Горацио, прошу, ступай за ним.

Горацио уходит.

(Лаэрту.)
Будь терпелив и помни о вчерашнем;
Мы двинем дело к быстрому концу. —
Гертруда, пусть за принцем последят. —
Здесь мы живое водрузим надгробье;
Тогда и нам спокойный будет час;
Пока терпенье — лучшее для нас.

Уходят.

СЦЕНА 2

Зала в замке.
Входят Гамлет и Горацио.

Гамлет

Об этом хватит; перейдем к другому;
Ты помнишь ли, как это было все?

Горацио

Принц, как не помнить!

Гамлет

В моей душе как будто шла борьба,
Мешавшая мне спать; лежать мне было
Тяжеле, чем колоднику. Внезапно, —
Хвала внезапности: нас безрассудство
Иной раз выручает там, где гибнет
Глубокий замысел; то божество
Намерения наши довершает,
Хотя бы ум наметил и не так…

Горацио

Вот именно.

Гамлет

Накинув мой бушлат,
Я вышел из каюты и в потемках
Стал пробираться к ним; я разыскал их,
Стащил у них письмо и воротился
К себе опять; и был настолько дерзок —
Приличий страх не ведает, — что вскрыл
Высокое посланье; в нем, Горацио, —
О царственная подлость! — был приказ,
Весь уснащенный доводами пользы
Как датской, так и английской державы,
В котором так моей стращали жизнью,
Что тотчас по прочтеньи, без задержки,
Не посмотрев, наточен ли топор,
Мне прочь снесли бы голову.

Горацио

Возможно ль?

Гамлет

Посланье вот; прочти в досужий час.
Но хочешь знать, что сделал я затем?

Горацио

О да, прошу вас.

Гамлет

Итак, кругом опутан негодяйством, —
Мой ум не сочинил еще пролога,
Как приступил к игре, — я сел, составил
Другой приказ; переписал красиво;
Когда-то я считал, как наша знать,
Стыдом писать красиво и старался
Забыть искусство это; но теперь
Оно мне удружило. Хочешь знать,
Что написал я?

Горацио

Да, мой добрый принц.

Гамлет

От короля торжественный призыв, —
Зане ему Британец верный данник,
Зане любовь должна подобно пальме
Меж нами цвесть, зане в венке пшеничном
Соединить их дружбу должен мир,
И много всяких выспренних «зане», —
Увидев и прочтя сие посланье,
Не размышляя много или мало,
Подателей немедля умертвить,
Не дав и помолиться.

Горацио

А печать?

Гамлет

Мне даже в этом помогало небо.
Со мной была отцовская печатка,
Печати Датской точный образец;
Сложив письмо, как то, я подписал;
Скрепил его и водворил обратно
Неузнанным подкидышем. Наутро
Случился этот бой; что было дальше,
Тебе известно.

Горацио

А Гильденстерн и Розенкранц плывут.

Гамлет

Что ж, им была по сердцу эта должность;
Они мне совесть не гнетут; их гибель
Их собственным вторженьем рождена.
Ничтожному опасно попадаться
Меж выпадов и пламенных клинков
Могучих недругов.

Горацио

Ну и король!

Гамлет

Не долг ли мой — тому, кто погубил
Честь матери моей и жизнь отца,
Стал меж избраньем и моей надеждой,
С таким коварством удочку закинул
Мне самому, — не правое ли дело
Воздать, ему вот этою рукой?
И не проклятье ль — этому червю
Давать кормиться нашею природой?

Горацио

Он должен скоро получить из Англии
Известие о положеньи дел.

Гамлет

Должно быть, скоро; промежуток мой;
Жизнь человека — это молвить: «Раз».
Но я весьма жалею, друг Горацио,
Что я с Лаэртом позабыл себя;
В моей судьбе я вижу отраженье
Его судьбы; я буду с ним мириться;
Но, право же, своим кичливым горем
Меня взбесил он.

Горацио

Тише! Кто идет?

Входит Озрик.

Озрик

Приветствую вас, принц, с возвратом в Данию.

Гамлет

Покорно благодарю вас, сударь мой. — Ты знаешь эту мошку?

Горацио

Нет, мой добрый принц.

Гамлет

Тем  большая на тебе благодать, потому что знать его есть порок. У него
много  земли,  и плодородной; если скот владеет скотиной, то его ясли всегда
будут   стоять  у  королевского  стола;  это  скворец,  но,  как  я  сказал,
пространный во владении грязью.

Озрик

Милейший принц, если бы у вашего высочества был досуг, я бы передал ему
кое-что от имени его величества.

Гамлет

Я  это восприму, сударь мой, со всем усердием разума. Сделайте из вашей
шляпы должное употребление: она для головы.

Озрик

Благодарю, ваше высочество, очень жарко.

Гамлет

Да нет же, поверьте мне, очень холодно: ветер с севера.

Озрик

Действительно, мой принц, скорее холодно.

Гамлет

И все-таки, по-моему, очень душно и жарко для моей комплекции.

Озрик

Чрезвычайно,  мой  принц; так душно, как будто… Не могу даже сказать.
Но,  мой принц, его величество повелело мне уведомить вас, что оно поставило
на вас большой заклад. Дело в том, принц…

Гамлет

Я вас прошу, помните… (Понуждает его надеть шляпу.)

Озрик

Право  же,  мой  добрый  принц;  мне так удобнее, честное слово. Принц,
здесь  недавно ко двору прибыл Лаэрт; поверьте мне, совершеннейший дворянин,
преисполненный  самых  отменных  отличий, весьма мягкий обхождением и видной
внешности;  поистине,  если  говорить  о нем проникновенно, то это карта или
календарь  благородства,  ибо  вы  найдете в нем совмещение всех тех статей,
какие желал бы видеть дворянин.

Гамлет

Сударь  мой, его определение не претерпевает в вас ни малейшего ущерба;
хотя, я знаю, разделяя его перечислительно, арифметика памяти запуталась бы,
да и то мы бы только виляли вдогонку, в рассуждении его быстрого хода. Но, в
правдивости  хвалы, я почитаю его душою великой сущности, а его наделенность
столь драгоценной и редкостной, что, применяя к нему истинное выражение, его
подобием  является  лишь  его  зеркало, а кто захотел бы ему следовать — его
тенью, не более.

Озрик

Ваше высочество говорит о нем весьма непогрешимо.

Гамлет

Но  касательно,  сударь  мой? Ради чего мы обволакиваем этого дворянина
нашим грубым дыханием?

Озрик

Принц?

Горацио

Или в чужих устах вы уже не понимаете? Да нет же, сударь, полноте.

Гамлет

Что знаменует упоминание об этом дворянине?

Озрик

О Лаэрте?

Горацио
(тихо, Гамлету)

Его кошелек уже пуст. Все золотые слова истрачены.

Гамлет

О нем, сударь мой.

Озрик

Я знаю, что вы не лишены осведомленности…

Гамлет

Я  надеюсь,  что  вы  это знаете; хотя, по правде говоря, если вы это и
знаете, то это еще не очень меня превозносит. Итак, сударь мой?

Озрик

Вы не лишены осведомленности о том, каково совершенство Лаэрта.

Гамлет

Я  не  решаюсь  в  этом  сознаться,  чтобы мне не пришлось притязать на
равное  с  ним  совершенство;  знать  кого-нибудь вполне — это было бы знать
самого себя.

Озрик

Принц, я имею в виду оружие; по общему суждению, в этом искусстве он не
ведает соперников.

Гамлет

Его оружие какое?

Озрик

Рапира и кинжал.

Гамлет

Это его оружие. Ну так что?

Озрик

Мой  принц,  король  поставил  против  него в заклад шесть берберийских
коней, взамен чего тот выставил, насколько я знаю, шесть французских рапир и
кинжалов с их принадлежностями, как-то: пояс, портупей и прочее; три из этих
сбруй,  честное  слово,  весьма тонкого вкуса, весьма ответствуют рукоятям —
чрезвычайно изящные сбруи и очень приятного измышления.

Гамлет

Что вы называете сбруями?

Горацио
(тихо, Гамлету)

Я так и знал, что вам еще придется заглянуть в примечания.

Озрик

Сбруи, мой принц, это портупеи.

Гамлет

Это  слово  было  бы скорее сродни предмету, если бы мы на себе таскали
пушку;  а пока пусть это будут портупеи. Но дальше: шесть берберийских коней
против шести французских шпаг, их принадлежностей и трех приятно измышленных
сбруй;  таков  французский заклад против датского. Ради чего он «выставлен»,
как вы это называете?

Озрик

Король,  мой принц, поспорил, мой принц, что в двенадцать ваших схваток
с  ним  он  не  опередит  вас больше, чем на три удара; он ставит двенадцать
против  девяти;  и  может  последовать  немедленное  состязание,  если  ваше
высочество соблаговолит дать ответ.

Гамлет

А если я отвечу «нет»?

Озрик

Я  хочу  сказать,  мой  принц,  если вы соблаговолите лично выступить в
состязании.

Гамлет

Сударь,  я  буду  гулять в этой палате, если его величеству угодно, это
мое  ежедневное  время  отдыха;  пусть принесут рапиры; буде этому господину
охота  и  буде король остается при своем намерении, я для него выиграю, если
могу, если нет, мне достанутся только стыд и лишние удары.

Озрик

Могу я передать именно так?

Гамлет

В  таком  смысле, сударь мой, с теми приукрашениями, какие вам будут по
вкусу.

Озрик

Препоручаю мою преданность вашему высочеству.

Гамлет

Весь ваш, весь ваш.

Озрик уходит.

Он хорошо делает, что препоручает себя сам; ничей язык не сделал бы этого за
него.

Горацио

Побежала пигалица со скорлупкой на макушке.

Гамлет

Он  любезничал  с материнской грудью, прежде чем ее пососать. Таким вот
образом,  как  и многие другие из этой же стаи, которых, я знаю, обожает наш
пустой  век,  он  перенял  всего  лишь  современную погудку и внешние приемы
обхождения;  некую  пенистую  смесь,  с  помощью  которой они выражают самые
нелепые  и  вымученные  мысли;  а стоит на них дунуть ради опыта — пузырей и
нет.

Входит вельможа.

Вельможа

Принц,  его  величество  приветствовал вас через молодого Озрика, и тот
принес  ответ,  что  вы  его  дожидаетесь  в  этой  палате;  он шлет узнать,
остаетесь  ли  вы  при желании состязаться с Лаэртом, или же вы предпочли бы
повременить.

Гамлет

Я  постоянен  в  своих решениях; они совпадают с желаниями короля; если
это  ему  удобно,  то я готов; сейчас или когда угодно, лишь бы я был так же
расположен, как сейчас.

Вельможа

Король и королева и все сойдут сюда.

Гамлет

В добрый час.

Вельможа

Королева  желает,  чтобы вы как-либо радушно обошлись с Лаэртом, прежде
чем начать состязание.

Гамлет

Это добрый совет.

Вельможа уходит.

Горацио

Вы проиграете этот заклад, мой принц.

Гамлет

Я  не  думаю.  С  тех  пор  как  он  уехал  во Францию, я не переставал
упражняться,  при  лишних очках я выиграю. Но ты не можешь себе представить,
какая тяжесть здесь у меня на сердце; но это все равно.

Горацио

Нет, дорогой мой принц…

Гамлет

Это,  конечно,  глупости; но это словно какое-то предчувствие, которое,
быть может, женщину и смутило бы.

Горацио

Если  вашему  рассудку  чего-нибудь  не  хочется,  то слушайтесь его. Я
предупрежу их приход сюда и скажу, что вы не расположены.

Гамлет

Отнюдь;  нас  не  страшат  предвестия,  и  в гибели воробья есть особый
промысел.  Если  теперь,  так, значит, не потом; если не потом, так, значит,
теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность — это все. Раз
то,  с  чем  мы  расстаемся,  принадлежит  не  нам,  так  не  все ли равно —
расстаться рано? Пусть будет.

Входят  король,  королева,  Лаэрт  и вельможи; Озрик и другие приближенные с
рапирами и рукавицами.
Стол и на нем кувшины с вином,

Король

Тебе вручаю эту руку, Гамлет.

Король кладет руку Лаэрта в руку Гамлета.

Гамлет

Простите, сударь; я вас оскорбил;
Но вы простите мне как дворянин.
Собравшимся известно, да и вы,
Наверно, слышали, как я наказан
Мучительным недугом. Мой поступок,
Задевший вашу честь, природу, чувство, —
Я это заявляю, — был безумьем.
Кто оскорбил Лаэрта? Гамлет? Нет;
Ведь если Гамлет разлучен с собою
И оскорбляет друга, сам не свой,
То действует не Гамлет; Гамлет чист,
Но кто же действует? Его безумье.
Раз так, он сам из тех, кто оскорблен;
Сам бедный Гамлет во вражде с безумьем.
Здесь, перед всеми,
Отрекшись от умышленного зла,
Пусть буду я прощен великодушно
За то, что я стрелу пустил над кровлей
И ранил брата.

Лаэрт

Примирен мой дух,
Который должен бы всего сильнее
Взывать к отмщенью; но в вопросе чести
Я в стороне, и я не примирюсь,
Пока от старших судей строгой чести
Не получу пример и голос к миру,
В ограду имени. До той поры
Любовь я принимаю как любовь
И буду верен ей.

Гамлет

Сердечно вторю
И буду честно биться в братской схватке. —
Подайте нам рапиры.

Лаэрт

Мне одну.

Гамлет

Моя неловкость вам послужит фольгой,
Чтоб мастерство, как в сумраке звезда,
Блеснуло ярче.

Лаэрт

Вы смеетесь, принц,

Гамлет

Клянусь рукой, что нет.

Король

Подай рапиры, Озрик. — Милый Гамлет,
Заклад тебе знаком?

Гамлет

Да, государь;
И ваш заклад на слабой стороне.

Король

Я не боюсь; я видел вас обоих;
Он стал искусней, но дает вперед.

Лаэрт

Нет, тяжела; нельзя ли мне другую?

Гамлет

Мне по руке. — Длина у всех одна?

Озрик

Да, принц.

Они готовятся к бою.

Король

Вино на стол поставьте. — Если Гамлет
Наносит первый иль второй удар
Или дает ответ при третьей схватке,
Из всех бойниц велеть открыть огонь;
3а Гамлета король подымет кубок,
В нем утопив жемчужину, ценнее
Той, что носили в датской диадеме
Четыре короля. — Подайте кубки,
И пусть литавра говорит трубе,
Труба — сторожевому пушкарю,
Орудья — небу, небеса — земле:
«Король пьет здравье Гамлета!» — Начнемте, —
А вы следите зорким оком, судьи.

Гамлет

Начнем.

Лаэрт

Начнемте, принц.

Бьются.

Гамлет

Раз.

Лаэрт

Нет.

Гамлет

На суд.

Озрик

Удар, отчетливый удар.

Лаэрт

Что ж, дальше.

Король

Постойте; выпьем. — Гамлет, жемчуг — твой,
Пью за тебя.

Трубы и пушечные выстрелы за сценой.

Подайте кубок принцу.

Гамлет

Сперва еще сражусь; пока отставьте.
Начнем.

Бьются.

Опять удар; ведь вы согласны?

Лаэрт

Задет, задет, я признаю.

Король

Наш сын
Одержит верх.

Королева

Он тучен и одышлив. —
Вот, Гамлет, мой платок; лоб оботри;
За твой успех пьет королева, Гамлет,

Гамлет

Сударыня моя!..

Король

Не пей, Гертруда!

Королева

Мне хочется; простите, сударь.

Король
(в сторону)

Отравленная чаша. Слишком поздно.

Гамлет

Еще я не решаюсь пить; потом.

Королева

Приди, я оботру тебе лицо.

Лаэрт

Мой государь, теперь я трону.

Король

Вряд ли.

Лаэрт
(в сторону)

Почти что против совести, однако.

Гамлет

Ну, в третий раз, Лаэрт, и не шутите;
Деритесь с полной силой; я боюсь,
Вы неженкой считаете меня.

Лаэрт

Вам кажется? Начнем.

Бьются.

Озрик

Впустую, тот и этот.

Лаэрт

Берегитесь!

Лаэрт ранит Гамлета; затем в схватке они меняются рапирами, и
Гамлет ранит Лаэрта.

Король

Разнять! Они забылись.

Гамлет

Нет, еще!

Королева падает.

Озрик

О, помогите королеве! — Стойте!

Горацио

В крови тот и другой. — В чем дело, принц?

Озрик

Лаэрт, в чем дело?

Лаэрт

В свою же сеть кулик попался, Озрик,
Я сам своим наказан вероломством.

Гамлет

Что с королевой?

Король

Видя кровь, она
Лишилась чувств.

Королева

Нет, нет, питье, питье, —
О Гамлет мой, — питье! Я отравилась.
(Умирает.)

Гамлет

О злодеянье! — Эй! Закройте двери!
Предательство! Сыскать!

Лаэрт
(падает)

Оно здесь, Гамлет. Гамлет, ты убит;
Нет зелья в мире, чтоб тебя спасти;
Ты не хранишь и получаса жизни;
Предательский снаряд — в твоей руке,
Наточен и отравлен; гнусным ковом
Сражен я сам; смотри, вот я лежу,
Чтобы не встать; погибла мать твоя;
Я не могу… Король… король виновен.

Гамлет

Клинок отравлен тоже! —
Ну, так за дело, яд!
(Поражает короля.)

Все

Измена!

Король

Друзья, на помощь! Я ведь только ранен.

Гамлет

Вот, блудодей, убийца окаянный,
Пей свой напиток! Вот тебе твой жемчуг!
Ступай за матерью моей!

Король умирает.

Лаэрт

Расплата
Заслужена; он сам готовил яд. —
Простим друг друга, благородный Гамлет.
Да будешь ты в моей безвинен смерти
И моего отца, как я в твоей!
(Умирает.)

Гамлет

Будь чист пред небом! За тобой иду я. —
Я гибну, друг. — Прощайте, королева
Злосчастная! — Вам,  трепетным и бледным,
Безмолвно созерцающим игру,
Когда б я мог (но смерть, свирепый страж,
Хватает быстро), о, я рассказал бы… —
Но все равно, — Горацио, я гибну;
Ты жив; поведай правду обо мне
Неутоленным.

Горацио

Этому не быть;
Я римлянин, но датчанин душою;
Есть влага в кубке.

Гамлет

Если ты мужчина,
Дай кубок мне; оставь; дай, я хочу.
О друг, какое раненое имя,
Скрой тайна все, осталось бы по мне!
Когда меня в своем хранил ты сердце
То отстранись на время от блаженства,
Дыши  в суровом мире, чтоб мою
Поведать повесть.

Марш вдали и выстрелы за сценой.

Что за бранный шум?

Озрик

То юный Фортинбрас пришел из Польши
С победою и этот залп дает
В честь английских послов.

Гамлет

Я умираю;
Могучий яд затмил мой дух; из Англии
Вестей мне не узнать. Но предрекаю:
Избрание падет на Фортинбраса;
Мой голос умирающий — ему;
Так ты ему скажи и всех событий
Открой причину. Дальше — тишина.
(Умирает.)

Горацио

Почил высокий дух. — Спи, милый принц.
Спи, убаюкан пеньем херувимов! —
Зачем все ближе барабанный бой?

Марш за сценой.

Входят Фортинбрас и английские послы, с барабанным боем, знаменами, и свита.

Фортинбрас

Где это зрелище?

Горацио

Что ищет взор ваш?
Коль скорбь иль изумленье, — вы нашли.

Фортинбрас

Вся эта кровь кричит о бойне. — Смерть!
О, что за пир подземный ты готовишь,
Надменная, что столько сильных мира
Сразила разом?

Первый посол

Этот вид зловещ;
И английские вести опоздали;
Бесчувствен слух того, кто должен был
Услышать, что приказ его исполнен,
Что Розенкранц и Гильденстерн мертвы.
Чьих уст нам ждать признательность?

Горацио

Не этих,
Когда б они благодарить могли;
Он никогда не требовал их казни.
Но так как прямо на кровавый суд
Вам из похода в Польшу, вам — из Англии
Пришлось поспеть, пусть на помост высокий
Положат трупы на виду у всех;
И я скажу незнающему свету,
Как все произошло; то будет повесть
Бесчеловечных и кровавых дел,
Случайных кар, негаданных убийств,
Смертей, в нужде подстроенных лукавством,
И, наконец, коварных козней, павших
На головы зачинщиков. Все это
Я изложу вам.

Фортинбрас

Поспешим услышать
И созовем знатнейших на собранье.
А я, скорбя, свое приемлю счастье;
На это царство мне даны права,
И заявить их мне велит мой жребий.

Горацио

Об этом также мне сказать придется
Из уст того, чей голос многих скличет;
Но поспешим, пока толпа дика,
Чтоб не было ошибок, смут и бедствий.

Фортинбрас

Пусть Гамлета поднимут на помост,
Как воина, четыре капитана;
Будь призван он, пример бы он явил
Высокоцарственный; и в час отхода
Пусть музыка и бранные обряды
Гремят о нем. —
Возьмите прочь тела. — Подобный вид
Пристоен в поле, здесь он тяготит. —
Войскам открыть пальбу.

Похоронный марш. Все уходят, унося тела, после чего раздается пушечный залп.